?

Log in

1. Голова

Ну и зачем я вчера протрезвел? Раньше были рядом друзья, которые говорили мне: не ходи туда, не трезвей, там уже ничего не осталось. Когда я пытался выпытать у них, что же они имеют в виду, то некоторые даже прятали глаза, и мне это казалось странным. Впрочем, выслушивая от них про ужасы тамошней жизни, я воспринимал всё более-менее адекватно, то есть попросту забивал на всё это мямленье и переминание с одной фразы на другую. На ногах из нас и так никто особо не держался, но так и к чему нам? Бывало, сядем на диване – и беседуем. Надо заснуть – засыпаем, и даже собеседник не обижался, потому как попросту не замечал. Потому как все мы хоть и были внимательными, но всё же тактичными.
А теперь вот никого не осталось – кто умер, кого смыла житейская волна, кто-то даже вышел туда. Я тут искать их не собираюсь, как и трезветь не собирался в общем-то. Просто случайно всё это вышло. Но факт налицо: я вчера протрезвел.
Первым моим порывом было, конечно же, уйти обратно. Прождав часа три, пока кто-нибудь мне в этом поможет, я так никого и не дождался. Поэтому решил потихоньку, на свой страх и риск, из дома выбраться. Положил свою свинью-копилку в портфель и вышел.

2. Шейка

Поначалу мне показалось, что ничего особенно не изменилось, дома всё те же, хотя и облезли. Пригляделся: нет, не облезли. Это их наоборот, так новой краской покрасили. Деревья правда зачем-то спилили, пеньки оставили, ну да ладно. Может у них победили незелёные тут, которые деревья не любят. Собак бездомных тоже не заметил.
Машин стало больше. Причём все они не едут, и не едут по двум причинам: либо они везде припаркованы, даже запаркованы так, что от тротуаров уже ничего не осталось и приходилось петлять, задевая задом зеркала, которые этот зад должны были разглядывать, либо не ехали эти машины, потому как на дорогах пробки сплошь и рядом. Я такое раньше только в фильмах американских видел, в видеосалонах, где на один видеомагнитофон и цветной телевизор набивалась уйма народу, вход за рубль: садились на пол, на табуретки, молодёжь как водится друг на друга. А теперь, мать честная, всюду всё стоит, водители в носах ковыряются, другим водителям молнии ненавистных взглядов мечут, но упорно сидят и ждут.
Я бы тоже подождал, мало ли чего, может что будет, но так у меня машины-то нет, и не надо мне. Мне надо обратно. А для этого надо у прохожих каких-нибудь немашинных, мирских спросить: где это самое мне найти, что меня вспять телепортирует, туда, где уютно и человечно.
Жду на перекрёстке, смотрю на мужчин трезвых в машинах и диву дивлюсь – сколько же и вправду народу протрезвело, и зачем спрашивается? Чтобы сидеть на жаре в железных коробках и соседей своих ненавидеть? Я даже стал от волнения прохаживаться взад вперёд около одного джипа, пока меня оттуда мордоворот не прогнал.
Я отошёл и пешеходов жду. Ох, где эти золотые времена, когда улицы для пешеходов были? О, суета сует, наверное, в середине века девятнадцатого, но я это только предполагать могу, поскольку тогда ещё в запой не входил. Меня тогда и не было, и мордоворота этого не было.

3. Спинная часть (корейка)

Вдруг, вижу: бежит. Причём бежит трезвый, что сразу видно, без воодушевления и цели бежит, изнурительно, будто его кто заставляет. Прямо как те в своих машинах сидят, так и этот бежит. И разницы между ними ну никакой нет вообще. В спортивном костюме странного покрова бежит, будто штаны отвисли как-то или кучу наложил в них. Я к нему было обратился, а он невежливо мимо пробегает, и будто меня не существует. И точно, никакого духа от него, никакой душевности в нём. Только душок пота и дезодоранта, но эти-то снаружи, а внутри что? Странно, подумал я, но ничего, другого подожду.
Смотрю: ещё один бежит, такой же. Будто их клонировали. Трезвый, вонючий, уставший и в штанах куча дерьма болтается. Причём в ту же сторону. Пытаюсь припомнить, что же там находилось раньше? Да ничего, речка там великая русская, и городу конец соответственно. Тут я уж встал посреди тротуара и путь ему перегородил. В общем-то, это несложно сделать было, поскольку повсюду машины и так понатыканы. Глядь, заметался человек, и уже на другую сторону улицы поглядывает. Я к нему обратится уже вознамерился, а он всё же меня плечом толкнул и ни слова не сказал. Нет, это ни в какие ворота, простите меня, конечно. Заметил я у него, правда, наушники в ушах и понял, что не слышит он меня.
Интересно, что он там слушает? “Первую” Дворжака или сразу уже оригинал, “Пятую” Бетховена? Или под ноктюрнами Шопена так изнуряется? Нет, судя по нему, это Штокхаузен, не иначе. Ладно, думаю, беги. Я бы от этой музыки тоже изнурился.

4. Вырезка (филе)

Но третьего я поймал. Поначалу у меня была догадка, что это первый или второй круг сделал вокруг здания, и сюда же. Но догадку я эту отсёк, люди ж не лошади кругами бегать чтоб. Наушники на нём огромные, потому я руками замахал над головой крест-накрест, мол, стой, причаливай. Он меня заметил, скорость начал сбавлять и в метре остановился. И какая поразительная вещь: у него духа и так не было, а тут, когда его остановили, духа ещё меньше стало, будто в минус ушёл. Думаю, отдаст сейчас кони, надо бы побыстрее спросить, парня не мучить.
Куда или к кому бежишь, говорю.
Никуда, отвечает, и весь такой запыхавшийся.
Может, гонится кто за тобой? Так ты погоди, вместе отпор дадим.
Нет, говорит, не гонится никто.
А зачем? - спрашиваю.
Просто, отвечает, чтобы бегать.
Хм, говорю я.
Это говорит, чтобы здоровым быть, радостно так говорит.
А ты, что, болеешь? – ну, сочувственно к нему так, не люблю в чужую душу влезать без подготовки и насухо.
Нет, как раз поэтому и здоров, отвечает, пополам согнулся и улыбается, насколько можно улыбаться через отдышку.
А из наушников негры поют, даже не поют, а ругаются хором.
Это на тебя негры что ли матюкаются, спрашиваю. Что ты им-то сделал?
Нет, говорит, на тебя. И на таких как ты.
А почему же они про меня тебе кричат, спрашиваю.
Он даже отвечать не стал, спрашивает: Тебе чё надо-то? Мужик, будь счастлив и люби прямо сейчас, понял, или по шее получишь? Мотхер фуцкер, как тебе такой расклад?
Я, собственно, хотел узнать, говорю, где у вас тут живительные для души напитки можно достать и прям сразу чтоб, скорее.
Он недобро так усмехается, на меня сверху вниз смотреть начинает (а ему трудно, он на полголовы ниже) и говорит: Ты зато, смотрю, торопишься.
Тороплюсь, отвечаю, ещё как тороплюсь, даже не представляешь как.
Алкоголик ты проклятый, вот кто, говорит.
Хотел было сказать ему, что он здоровяк проклятый, но смолчал – не похож он на здоровяка.
А он продолжает: мол, у нас тут здоровый образ жизни сейчас, ты из какого подвала вылез.
Из подвала души человеческой вылез я, отвечаю.
Проще говори, говорит. А я тебе поясню: пить вредно.
Ух ты, говорю, надо же.
Вот-вот, радостный такой весь, светится, резюмирует стало быть.
Ну а магазин-то где?
Да вон твой магазин, иди быстрее, пока мы не закрыли их все.
Кто мы, спрашиваю.
Здоровые и трезвые люди, без вредных привычек, заботящиеся о будущем нашей великой нации, отвечает.
Ни хера себе, говорю, это вот эти вот злые люди в машинах и ты, потный такой, которому негры матюки в уши орут, нация что ли?
Ну уж не ты точно, говорит, наушники надевает и, глубоко вдохнув, дальше бежит.

5. Окорок (задняя нога)

Тут я понял, что я не нация и быть ею не смогу. В недобрых и смятённых думах иду к магазину. Мимо машин иду, меня бегуны обгоняют. Магазин новый, такого ещё не видел. “Кувалда” называется. Закрыт, объявление висит: “Согласно решению депутатов нашей великой и здоровой нации, сегодня, в день гранёного стакана, а также в траур по американским деловым центрам, алкоголь на территории области и города не продаётся”.
Так, интересно. Сразу такие обилие новостей, что надо бы всё тщательно проанализировать. Во-первых, я узнал какой сегодня день: день гранёного стакана, у меня таких ещё семь с половиной дома осталось. То есть начало сентября, кажется. Во-вторых, у нации есть депутаты. Интересно, они в машинах или бегают? В-третьих, что-то случилось с американскими деловыми центрами. Интересно, а Америка-то вообще осталась? Вот геополитические вопросы необходимо решать в первую очередь. Гляжу: рядом с моим закрытым магазином открытый банк. Синего цвета весь (вот ведь ирония), “Сборбанк” называется. На входе охранник курит. Трезвый, но курит, следовательно, великой нации принадлежит лишь частично.
Милостивый государь, спрашиваю, у меня к вам пару вопросов.
Душа его истомилась, видать, и вместо того, чтобы прогнать меня, смотрит на меня так, будто родственную душу заприметил: Да, говорит, внимательно вас слушаю, сударь.
Чтобы не впадать в недиалектическое противоречие, ибо оно не продуктивно, как говорил Ленин, хочу узнать: где рядом можно алкоголь купить сегодня и что с Америкой сталось в то же самое время?
Он глубоко задумался, аж вторую закурил.
Меня, говорит, могут уволить за такой долгий перекур, но вопросы ваши, сэр, чрезвычайно важны, и я чувствую душу вашу как свою. Давайте начнём со второго вопроса, поскольку он людей наших волнует больше всего. Они даже ночами не спят, не пьют и не едят…
…А бегают и в машинах сидят, дополняю я.
…вот именно, продолжает он, вот что значит иметь дело с понятливым человеком, а всё это творится с ними потому, что они не могут решить: существует Америка или нет. Так вот. Она и существует, и не существует. К этому выводу, уважаемый господин, я пришёл на основании просмотра новостей на различных каналах, а также в результате своих глубочайших размышлений, и с гордостью замолкает.
А что у них с деловыми центрами, спрашиваю.
А нет у них деловых центров, отвечает.
А где же дела центрируются, изумляюсь.
Да на нашей земле, на той самой, на которой вы стоите, мсье.
Я сразу уважением к земле проникся, под ноги глянул с неловкостью. Слева от правой ноги – дерьмо собачье, справа от левой – человечье, а позади, в расщелине от вздутого асфальта – дохлые птица и кошка. Причём вред им смертельный причинил кто-то третий. А я стало быть в самом центре этих дел стою.
Ясно, говорю, дух земли я почувствовал.
Вот то-то и оно, говорит.
И мы в честь этого не пьём?
Некогда нам пить, говорит, тут же центр дел всех вздымается, человек-сан.
Ясно, отвечаю и гордость испытываю, а выпить-то как?
А теперь, херр доктор, к вашему второму вопросу, стало быть, приступаем. Как за наш “Сборбанк” повернёте, идите шесть километров до ближайшего спального района.
Какого района, уточняю.
Спального, дарлинг, отвечает.
Там спят?
Никто там не спит, ибо бдит страна наша.
Да, понимаю, говорю и снова под ноги смотрю.
Будут там пивные магазины, которые вполне удовлетворят ваши потребности мирские и горние.
Спасибо, сударь, отвечаю.
Не за что, говорит.

6. Лопаточная часть (передняя нога)

Шесть километров, когда в душе сухо, а под ногами – грязь, это ещё то удовольствие. Хорошо, что пробка стоит на дороге, иду, людей за стёклами разглядываю, уклоняюсь от тех, кто бежит. Много ли, мало ли, дошёл я до высоких, одинаковых и уродливых домов. Между ними заброшенные детские площадки, в которых старики сидят со старухами.
Я спросил у них про магазин пивной, они руками замахали, мол, не слышим.
Я громче спросил, они меня услышали, поняли и взгрустнули.
Это, говорят, тебе ещё дальше надо.
А тут разве не спальный район?
Тут, говорят, район усыпальный.
Как это, спрашиваю.
Ну, говорят, сорок лет назад был тут новый спальный, мы въехали сюда молодые, детей нарожали, садиков понастроили и школ. Дети наши выросли, нас тут оставили. Вот мы и ждём тут, когда подадут лестницу в небо. Просим у депутатов нации, чтобы школы, которые мы сами строили, нам под крематории оборудовали.
Я не знал, что им ответить. Надеюсь, говорю, что депутаты нации вас услышат.
Мы тоже, говорят, но это вряд ли. Им в уши негры матюкаются.
Это я знаю, отвечаю, а где же новый спальный район?
А, это там, где наши внуки живут. Там-то раньше крематорий и был, но его в школу оборудовали, сразу узнаешь: труба такая высокая и школьными учебниками пахнет, потому что внутри ещё и пиво варят. Тебе надо пройти, говорят, ещё столько же вон туда, и поначалу ты в другом спальном районе окажешься, в котором наши дети живут, а только потом уж тот будет, куда внуков они своих поселили. Внуки сейчас плодятся безбожно, потому что им депутаты нации обещали денег давать за каждый приплод.
Ясно, говорю, звучит не очень. И что же, там пиво продают?
Да, внукам, говорят, им и продают.
Да они ж маленькие ещё, или уже нет уже, интересуюсь.
Сейчас пиво и наркотики только маленьким и продают.
Ясно, говорю, интересно и непонятно, но ясно.
Поблагодарил я их и отправился из усыпального района в спальный.

7. Грудинка

В районе детей на стенах всюду матюки написаны, средь них имена депутатов нации и клички негров. Тут я никого не видел, только один мне из окна тридцать восьмого этажа крикнул: мол, не боишься тут ходить?
Чего, кричу ему в ответ, мне бояться-то?
Ух ты, кричит, ты герой и показываешь пример.
Какой пример, кричу.
Хороший, кричит, я сейчас тоже тогда, раз ты не боишься, перестану бояться и за хлебом схожу да мусор выброшу, а то полгода уже воняет тут.
Я плечами пожал и дальше пошёл. Район внуков узнал сразу: дома ещё выше, ещё одинаковее и уродливее. Покрашены в цвета детских неожиданностей и поликлиник. Всюду торговые центры гигантские, машин столько, что ступить негде. И всюду бабы с колясками. Бабы весёлые: кто с пивком, кто с водкой. У всех коляски на троих детей сразу, а в них по пять младенцев понапихано. У каждого младенца чипсы в руках и телефоны. Младенцы другим младенцам в соседние коляски позванивают: мол, чё делаешь, где ты? А те им то же самое: где ты, чё делаешь? Деловые младенцы и весёлые бабы. Мужиков рядом никаких нет, а потому мне даже немного страшно стало.
Где, уважаемые мадам, у вас тут пива можно купить, спрашиваю.
Иди нахер, говорят.
Как это нахер, оцепеневаю я.
Мы, говорят, не мадам, а мадмуазели. Причём все.
Так это меняет дело, говорю, что ж вы сразу не сказали. И улыбаюсь им.
Они тут все подбоченились и флиртовые позиции заняли. Одна, у которой четыре коляски по сторонам стоят, аж юбку задрала. Я глаза отвёл и спрашиваю: а где ж мужики ваши?
Нам мужики не нужны, говорят, мы все бабы деловые и сами справимся.
Война может была какая, думаю, а сам спрашиваю: а вы не вдовы случаем?
Какие мы тебе вдовы, алкаш старый, кричит на меня та, у которой полторалитровый то ли спрайт, то ли спирт, то ли наполовину того и другого в одной руке, а в другой коляска, а в коляске младенец с её сигаретой играет, пока мама ругается.
Мы, говорят остальные, молодые и перспективные девушки.
Интересная у вас перспектива, говорю, похлеще чем у Брейгеля.
У кого, спрашивают.
Да так, говорю, художник один.
Актуальный, интересуются.
Ещё какой, отвечаю.
Какой вы интересный мужчина. А вы не женаты, говорят.
Не больше чем вы замужем, отвечаю, и, возможно, даже поменьше.
Тут они все ко мне подступаться начали. Коляски двигают в мою сторону, младенцы орут по телефонам друг на друга, сигареты дымят. Так, думаю, сейчас Данте начнётся, надо бы убираться поскорее.
А мужья ваши где, спрашиваю.
Мы не были замужем, кретин, говорят, и хоть ругаются, но флиртовать продолжают.
А как же вы всё это породили, спрашиваю.
Аист нам принёс, отвечают, и в капусте нашли. А мы счастья хотим и любви.
Хорошо, а где магазин пивной, говорю.
Там, говорят, и рукой машут за спину свою.
Я понял, что через них не пройду и пошёл в обход. А они в ответ меня обругали, похлеще негров.

8. Брюшина

Магазином была однокомнатная квартира первого этажа. Над входом красовалась вывеска “Крематорское пиво”. Возле были припаркованы коляски (я насчитал ровно чёртову дюжину) с младенцами. Младенцы беспрестанно говорили по телефонам, а потому на отсутствие мам внимания никто не обращал. Я зашёл внутрь. Там столпилась уйма мам, все покупали по шестнадцать литров тёмного. По радио ругались негры. Стоял удушливый запах женских духов и пота, перебивающий не менее удушливый запах пива. Я достал из сумки свинью-копилку и хотел её уже разбить, как они все завизжат!
Ой, какая миленькая свинья, говорят, не разбивай её.
Она же лучше котят в контакте, говорят.
Это хендмэйд, говорят.
Подумаешь, я сама такую связать из макраме могу, говорят.
Продай её нам, говорят.
Даже продавщица пиво наливать бросила, на прилавок взобралась, по-ирландски приплясывать начала и кричать, что отдастся за эту свинью-копилку, а, впрочем, даже без неё тоже отдастся.
И все остальные ко мне подступают.
Уйдите, говорю, я не принадлежу к здоровой и великой нации, никуда не бегу, негры на меня не ругаются, машины у меня нет и детей я вам тоже делать не буду.
Им всё равно, продолжают подступать.
Так, говорю, послушайте меня.
Они остановились, начали слушать.
Тут, говорю, последние мои деньги. Я туда скидывал из карманов штанов мелочь в течение ста лет, так что, возможно, там царские деньги ещё есть, которые даже “Сборбанк” засмеёт.
Винтаж-винтаж! – завопили они, но я их снова остановил.
Но, продолжаю, мне, уважаемые мадмуазели, нужно пива. Хотя бы до завтра, пока все не перестанут сочувствовать тому, что деловые центры из Америки теперь на нашей земле вздымаются. Тогда уж я точно прикуплю что-нибудь покрепче, и вы меня ещё сто лет не увидите.
Ты настоящий Брюс Уиллис, кричат, даже Стетхем, перебивают, нет, Ди Каприо с “Оскаром”, настоящий карибский пират и Алиса в стране чудес, кричат, и футболист ты наш, задорого проданный, левый нападающий, добавляют.
Поэтому, продолжаю, я могу не бить эту свинью-копилку, и отдать её вам всю как есть, но дайте мне литра четыре пива.
Тёмное бери, кричат.
Мы любви хотим, кричат, и счастья.
Светлого, говорю, и такого, чтоб не сильно мочой отдавало.
Мочой крафтовое лучшее отдаёт, тут такого не продают, одна говорит.
Вот и прекрасно, отвечаю.
Продавщица на пол спустилась, пива мне наливать начала. Я к прилавку придвинулся, свинью над головой держу, мало ли чего. Продавщица бабам говорит, что свинью себе заберёт, а мне шепчет, что отдастся, как и было обещано, мол, слово моё закон. Бабы завизжали, стали говорить о несправедливости: свинья теперь общая, и я тоже их, общий. Мол, демократия в стране, давно пора понять, и удивительно, что выборы тебя, дуру старую, ничему не научили.
Я вижу, что спорить бесполезно, поэтому со всем соглашаюсь. Беру одной рукой пиво, другой ставлю свинью на прилавок, и пока они все кинулись к прилавку, потихоньку ретируюсь. Продавщица лишь вслед неуверенно, но страстно так спрашивает, что через гул не разобрать: чипсов, там, или рыбки может?
Оказавшись снаружи, долго ждать не стал. Детей было уже пятнадцать, и я понял, что дети размножаются сами собой. Это сразу и аист, и капуста, и благоприятный воздух, и справедливый общественный строй, и экономический достаток, и крематорий школьный, и школа крематорская, и дерьмо в разломах асфальта. Всё сразу и сказывается. О, чудо! – вскричал я и побежал к дому.

9. Рёбрышки

Мимо мелькали дома спального и усыпального районов. Благообразные старики приветливо помахали мне рукой, несмотря на то, что я не смогу переделать заброшенные и пустые школы в тёплые и столь маняще шипящие крематории. Я ловко увёртывался от бегунов, лавировал между стоящих машин. У “Сборбанка” курил уже другой охранник, помоложе и с меньшим сочувствием, но тоже меланхолик.
А где тот, прежний, спрашиваю.
Уволили, говорит.
За что, спрашиваю.
Ни за что.
Это как бегают ни для чего и рожают, спрашиваю.
Типа того, говорит.
Как же так, растерялся я.
Вот так, говорит, если у банка денег мало, то надо их всем пересчитать ещё раз, чтобы больше стало. Если больше не стало, то увольняют того, кто не умеет считать выгодным для банка образом. А охранника выгнали за то, что никто банк не ограбил. И потому нельзя списать всю недостачу на ограбление.
Так ведь денег больше не станет, если их пристальнее считать, говорю.
Эх, старик, иди куда шёл. Ты что, не знаешь, что у нас наука реформировалась и поэтому теперь мы открыли новую математику для нашей великой нации. Со своими законами и теоремами. В этой математике числа прибавляются или уменьшаются в зависимости от того как на них смотрят. Это называется, говорит, квантовая математика. Американцы у нас её украли, но никто с украденным разобраться так и не смог там. Её нынче менеджерам преподают. Лучшими менеджерами становятся те, кто в элитной школе-крематории учился. И надо ещё, чтоб они в себя верили. Верить в себя – это значит верить, что именно твой пересчитывающий взгляд увеличит деньги хозяину, а не преуменьшит. Это называется новой, великонациональной интерпретацией теоремы Ферма. Все остальные интерпретации придумали иностранные агенты и террористы.
Ух ты, говорю, не знал, что так бывает.
И не так ещё бывает, говорит, тут деньги продают, кстати. Не хочешь купить немного?
Нет, не надо мне. У меня денег нет, чтоб за деньги платить. А ты сам кто? Менеджер? – спрашиваю я у охранника.
Нет, я сам математик. Но не новый, а старый, говорит. Учился, пока наш университет из системы образования не отчислили. За неуспеваемость.
А сейчас бегаешь или как, с сомнением на сигарету в его руке поглядываю.
Нет, я марширую, говорит.
Зачем, удивляюсь, куда?
Сейчас вся страна, старик, поделена на два актуальных лагеря, отвечает. Ты, например, ни к одному не принадлежишь.
Хорошо, говорю, а два других какие?
Те, что бегают и те, что маршируют, отвечает.
Ну, с бегуном я уже имел дело, говорю. А марширует-то кто?
Мы маршируем, “Дорогая Клавдия”. Когда бегунам сил девать некуда станет и они захотят бегать не просто, а за кем-то, когда поймут, что они несчастны и нелюбимы, тогда они станут злыми, говорит.
То есть наушники снимут, уточняю.
Ну да, снимут. Вот тогда “Дорогая Клавдия” заставит их наушники обратно надеть. Потому что для “Дорогой Клавдии” любовь и счастье народа всегда впереди.
Ясно, говорю, хочешь пива.
Хочу, но мне нельзя, говорит, я выходных подожду.
Ну ладно, говорю, пока.

10. Рулька

И пошёл я домой. И зашёл я домой. И закрыл я дверь. И открыл я пиво. Мочой оно всё же воняло. Наверное, обманули и крафтового подсунули. И выпил я пиво. И смог я заснуть. И хотелось бы мне, чтоб не смог я проснуться. Чтобы сон вновь впустил меня обратно. Снилось мне, что я бегу. От трезвости, и негры рядом в ладоши хлопают. А бабы вокруг беспрестанно рожают, и каждая держит при этом в руках свинью-копилку. С царскими рублями ещё. И асфальт лопается под маршем “Дорогой Клавдии”.
А сегодня, пока нет траура, сочувствия или праздника, куплю что покрепче. Чтоб уйти надёжнее и надолго.
С их правнуками и внуками лучше не здесь, а там встречаться, где уютнее и человечнее.

Так, Богатов, для кого ты тщательно побрился и намазал щёки бальзамом после бритья который? Что молчишь? Может быть, следует переспросить иначе: для чего, Богатов, ты побрился? Отвечай. Ага, не хочешь. Ну ладно. Я просто послежу за тобой. Так, оделся он и повлёкся на улицу. Куда? В сторону винного магазина. Алкомаркета. Звучит-то как благостно: как будто кто молоко алкает или лакает на рынке. Коровка такая милая. Так-так. Хорошо. Закурил по дороге и по сторонам пялится.
Идёт медленно, потому что магазин рядом, а идти недалеко. Хочешь успеть докуриться до основания? Хорошо-хорошо.
О чём думаешь? Молчишь? Ладно, я сам догадаюсь. Знаю точно, что ты роман собрался редактировать. Правильно? Вот-вот. И для этого решил купить себе три литра, аж три литра! вина красного. Эстет хренов.
Так. В магазине милая продавщица. Блондинка в хипстерских очках, а на руке два широких золотых кольца – указательный, безымянный. Ну, давай, покажи ей своё обилие серебряных.
Так, склонился над нижней полкой, где коробки с вином стоят. И что же мы думаем? Ага, похоже ничего вообще не думаем. А это кто у нас? Маленький серый котёнок. Подходит. И что же ты, Богатов, делаешь? Гладишь котёнка и спрашиваешь у продавщицы: “Это ещё котёнок у Вас, да?”. Какой ты, Богатов, молодец, капитан очевидность, блядь.
Смотри, впрочем, смотри. Она совершенно без энтузиазма говорит тебе: “Да, котёнок, похоже”. То есть ей насрать, котёнок это или тигрёнок или пёс обосранно-шелудивый. Так, и тебе должно быть насрать.
Ты обескуражен? Нет?! Нисколько? Хорошо, посмотрим как ты выкрутишься. Ты радостно сообщаешь: “Хорошо, спасибо, котёнок, выбираю сухое”. Молодчина.
Расплатился, вышел на крыльцо. Смотри какая задница. Задница подходит к тебе и спрашивает сигарету. “Тут паспорт спрашивают, а у меня нет”. Угощаешь, смотришь, какая страшная на лицо. Она не отходит, уточняет: “Мол, вообще, паспорт у меня есть, просто теперь нету”. Так-так. Не находишь ничего лучшего, чем ответить: “Ну это понятно, что вообще есть”. Ещё и усмехаешься, будто смешное что сказал. Богатов, констатирую тебе, ты – унылое говно.
Так, ладно, пусть эта Задница красиво себе выпёхивает подальше. Мы о чём? О романе. Редактировать ты его надумал. Так. Зачем тебе вино? С каких это пор, позволь спросить, тебе требуется вино, чтобы делать элементарное дело? Или теперь оно для тебя не элементарное? То есть запал пропал и танки наши сгнили? Снова закуриваешь? Иди, блин, ещё купи себе “Гаража” подросткового для вдохновения! Хе-хе. Эй, стой! Ты куда? Ты что, серьёзно?! “Гараж” себе решил купить?! Ну, блядь, что же ты делаешь! Ооооох. Вот ты мне попался.
Ладно, хрен с ним, стой как дурак возле магазина и пей “Гараж”. Нашего разговора это нисколько не отменяет. Почему тебе так трудно даётся элементарное, я спрашиваю. Точнее, даже не даётся вовсе. Прежде бывало… Ладно, не будем ворошить прошлое. Может быть, ты, Богатов, не с теми людьми общаешься? Нет? Не припомнишь чем они не те? Вроде те, говоришь? Ну да, пишут сами, слушают, читают, обсуждают. Музыку давно не слушал фоном? И правильно, зачем она тебе. Какие бутылки составляют твоё сознание, говоришь. Ну и какие, например? Позади тебя стоит коробка, а не бутылка. Читай по слогам: ко-роб-ка. Робко вместе. С кем тебе робко? С собой, говоришь? Отвык от продуктивного одиночества? Забей. Пей свой “Гврвж”, не береди мои раны.
Гляжу, ты прямо сыплешь цитатами, а самому ничего не интересно, и это, блядь, правда? Или нет? Роман-то надо доредактировать, верно. Согласен. Раньше – одна рисует, другой пишет. Чуть позже: одна поёт, другой пишет. Теперь? Что теперь, Богатов? Ладно, не буду приставать, а то вообще думать перестанешь о чём-либо.
К роману, значит. О чём роман? Вспоминай: роман о том, что роман не пишется. И ты, избрав такую подлую и вялую идею, закончил-таки его. А не хочешь теперь написать роман, о том, как роман не писался-не писался, а потом вдруг взял и написался, но ни фига не редактируется? Слабо? Или что ты там бормочешь? Не смешно, говоришь? А я тебя и не вызывался веселить.
Думаешь про ту Задницу, зря упустил? Зачем тебе, старому дураку, та Задница? Она бы рот открыла свой некрасивый, и тебе пришлось бы слушать ещё один нетворческий мир. Мужики, работа, музыка, кино, путешествия, травмы, какая я молодец, какая я несчастная, можно в душ, а там и того самого. Может хватит уже? Может быть, заткнёшь их в своей голове и пойдёшь роман редактировать?
Эй, ты куда? А, ладно, иди. Может на сей раз получится. Вино только своё не забудь. Сухое. Три литра.
Ровно через месяц, с 14 по 16 апреля в Саратове пройдёт Десятый Всероссийский фестиваль поэзии “Центр Весны” (экс-“Дебют-Саратов”). Программа и участники фестиваля пока уточняются, однако на данный момент заявки на участие в фестивале подали 25 иногородних поэтов.
Не называя имён и фамилий, перечислим города: Москва, Санкт-Петербург, Челябинск, Екатеринбург, Нижний Новгород, Самара, Тольятти, Пенза, Нижнекамск, Курск, Уфа.
Фестиваль откроется 14-го апреля, в 19.30, в рок-баре “Machine Head”.
В ближайшее время станут известны окончательная программа мероприятий фестиваля (их будет не меньше семи), а также список участников.
Ровно десять лет назад, 24 февраля 2007 года стартовал первый фестиваль актуальной поэзии "Дебют-Саратов" (ЖЖ я завёл сразу после его проведения. поэтому анонс был размещён у Данилы Файзова (fayzov). Пройдя через череду лет, сменив название (на "Центр Весны") и сроки проведения (в центре весны), фактически оставив неизменным формат, мы теперь должны признаться в том, что

14-17 апреля 2016 года в Саратове пройдёт Десятый фестиваль поэзии "Центр Весны".

Мы ждём в гости поэтов, которых тут всегда тепло встречают и внимательно слушают.
С праздником десяти лет всех, кто был причастен и кто собирается стать причастным сему событию.
Гип-гип.

Первая афиша фестиваля:

Погода, мама и техника

У моего и у близкого к моему поколения (рождённые с 1980-го и чуть позже) есть уникальная возможность усмотрения проблемы отцов и детей, какой, пожалуй, ни у какого другого поколения нет и в никакой иной стране вряд ли будет наблюдаться. Конечно, сейчас, чем старше (старее) мы становимся, тем меньше значат всякие возрастные разницы. Я помню, как поражался тому, что моя мама на застольных мероприятиях общалась почти как с ровесницей со своей мамой, моей бабушкой. Это понятно: чем мы старше, тем больше желаем мы показать себе и другим, что мы молоды. Бабушке, вероятнее, этого хотелось больше, чем маме. Мне - больше, чем моим студентам.
И, если они находили общий язык, поскольку фактически не менялся образ жизни у бабушки и у мамы, точнее - образы менялись, мир оставался по своим условиям для них тем же (те же заботы о мужьях, отдыхе, детях), то на переломе моего и родительского поколений сами условия мира чуть изменились. Нет, люди также думают о семье и отдыхе, работе и наслаждениях (даже больше, чем надо, отсюда чаще всего беды и возникают), но способы ориентации в мире изменились.
Если для родителей источником информации служили СМИ и другие люди ("толки" Хайдеггера), то у нас всё иначе.
Сложность добываемой информации увеличивала её ценность. Лёгкость эту ценность девальвирует.
Приведу простой пример. Поскольку отец занимается зимней рыбалкой, то он тщательно следит за прогнозами погоды. Он их запоминает, отмечает где диктор обманул, следит за показаниями барометра и т.д. Вчера, когда я говорил с мамой о погоде, то вдруг понял, что совершенно этим не интересуюсь (и не потому, что не рыбачу, а просто вообще никогда не интересно - какая она будет, она же всегда есть). Мама без труда вспоминает прогноз, который она отслеживала с отцом и сообщает его мне. "Интересно, а сколько сейчас градусов?" - спросил я, чтобы поддержать беседу. Она переключила канал на тот, где показывают погоду. Потом - на другой, аналогичный. Сообщила, что "вот этот канал всегда показывает чуть выше, а этот вот ближе к адекватному". Тут я вспомнил, что на приложении "Новости Мэйл.Ру" всегда показывают текущую температуру. Открыл - глянул - показывают то же, что и по "адекватному" каналу. "Ну вот, видишь" - сообщила мама.
Я понял, что от меня совершенно закрыт, упущен и никогда не будет открыт мир этих вот сравнений, наблюдений и пр. И потому, что у меня есть доступ к этой информации почти сразу, и потому что поколение, которое этим интересовалось вживую уходит. Эти две причины для меня слились воедино, и вряд ли они так наглядно могут совпасть для ребёнка, скажем, 93-го года рождения. Я говорил с такими своими студентами, родители которых с самого начала жизни этих студентов, спокойно пользовались всеми техническими "новинками". Они не воспринимают поколенческое различие через технику (разве что мама не пользовалась "Эплом", не более того).
Они, уверенные, что всё всегда так и было (в среднем) как теперь, не усматривают очаровательных деталей уходящего, хрупкого, умирающего мира. Любопытно то, что мир продолжает подавать эти знаки по-прежнему, просто их никто не подхватывает. До сих пор есть какие-то рынки, где дешевле вот это на столько-то, но об этом вряд ли узнает тот, кто едет в "Ленту".
Родители , которые легко пользовали технические устройства наравне со своими детьми, по сути спокойно передают те же навыки и считывания с мира, к которым привыкли они, своим детям.
Нас же родители фактически отпускали в непонятный им мир. Навыки, которые они нам дали работают в том мире, и совершенно мутированы в нашем. Радикальнее эта мутация видна мне на поколении подростков, которым сейчас по 17-18 (т.е. 1999 г.рождения). Мир говорит с ними уже во втором поколении на языке технических знаков, сообщает им такую информацию, которую они воспринимают в качестве "своей" моментально, досознательно. И разрыв в общении между ними и, скажем, моей мамой показателен.
Ну а мы. Мы - как раз и есть этот раскол, одна сторона наша памятует о уже несуществующем мире, а вторая - видит грядущий. Но только часть из наших смогла в этот грядущий смело шагнуть. Многие так и остались завороженно глядеть на закат, в общем-то, родного и уютного им мира, который никогда уже не вернётся.
Кажется, Пруст, пишущий в 10-х гг. ХХ века о салонах времен 70-х гг. ХIX века это зачарование испытывал. Другое дело, что довести подобное до произведения искусства, выдержав выражение гибели родного существа, требует таких сил, которые вряд ли найдутся даже у самых дерзких из нас.
Бывает так, что человек оказался не тем. И встреча с ним - первая или десятая, это неважно - оставляет по себе лишь неприятный осадок. Осадок этот появляется ещё во время самой встречи, но различными средствами - разговорами, музыкой, кино, чтением, игрой в сходство воспоминаний, страшилками, наконец, алкоголем - этот осадок отдаляешь, надеясь, что он ошибся, а ты - нет, не ошибся. Но вот встреча окончена, человек ушёл - и приходит это неприятие. Можно выражать его разными средствами, но ясно одно: это не твой человек. Вот тут бы чуточку подправить, тут убрать, тут прибавить, быть более тактичным в одном и менее откровенным в другом - и человек бы подошёл тебе.
Проходит время.
За это время кажется, что ты не изменился. И вспоминаешь о том человеке внезапно, и испытываешь порыв свидеться с ним.
За этим порывом скрывается надежда, что этот человек за прошедшее время вдруг стал взрослее, серьёзнее, веселее, откровеннее, тактичнее, стал таким, каким ему не хватало.
Приглашаешь его, настаиваешь на встрече.
Человек приходит. И вдруг оказывается, что он нисколько не изменился. Настолько не изменился, что даже о себе начинаешь думать: нет, ну как же, я углубился по пути становления собой, а он, тот, кто ещё подавал надежды в первую-десятую встречу, он теперь и вовсе удалился по пути непонятному.
И тогда тоска овладевает моментально, и осадка даже гнать не хочется в присутствии встречи.

А на деле было так.
Мы оба изменились. Но он думал, что это я в первую-десятую встречу не понял его скрытых сокровищ. И втайне надеялся, что когда-нибудь я одумаюсь. Прошло время, и я приглашаю его к себе. И что же? Ему приходиться отбросить все свои душевные новинки, потому что сейчас вот-вот и исполнится чаемое: он придёт ко мне и будет лицезреть победу себя прежнего.
Для этого, преодолевая дискомфорт, он мысленно вспоминает наши разговоры, музыку, кино, чтение, сходные воспоминания, страшилки и прихватывает, наконец, бутылочку алкоголя.
И две удалённых во времени жизни воли, имитируя прошлое, ждут торжества своей правоты.
Эта встреча высекает искру непонимания, но на неё уже не обращают внимания ни первый, ни второй.
Искра непонимания гаснет за нашими расходящимися спинами.
Наступила пора анонсировать IX Всероссийский фестиваль поэзии "Центр Весны".

Он пройдёт в Саратове 17, 18 и 19 апреля 2015 года. Как обычно, это - пятница, суббота и воскресенье.

Персональные приглашения нашим любимым участникам воспоследуют в ближайшее же время.

Авторы и гости, которые у нас никогда не были - милости просим.

В связи с тем, что у фестиваля нет ни одного спонсора, обещать можем лишь размещение на ночлег, дорога не оплачивается.

В программе фестиваля (которая сейчас формируется) - лекции, семинары, презентации книг - и, конечно же, поэтические чтения!

Вход на все мероприятия бесплатный.




О любви. Начало.

Привычные губы говорят: люблю,
усталые глаза убеждаются: это всё то же лицо,
в него повёрнут указатель носовых ноздрей,
пока не приходит заснеженный гость впервые,
поводит руками, сидит на диване
и аккуратно вопрос повесит в сумрачной тишине
нашего однокомнатного и набитого помненным
жилища: а у вас всегда так было, вот как сейчас?
и не сказавши до точки, уходит весной
восвояси.
Они до осени набрасываются друг на друга,
бьют по лицу крючком вопроса,
вырывая зацелованную прежде кожу щёк и губ;
почему ты не нашёл, нет ты не нашла
для этого гостя какого-то важного слова?
Пиратские битвы изнемогающей пары:
вместо рук вопросы, вместо глаз – повязки дыр.
Такого не скрепишь изменой: к следующей зиме
обои в их комнате станут её журавлями и улетят,
станут его кораблями и уплывут,
кирпичи и бетон стерпят, останутся,
замавзолеют обоих, вмузеют по самую витрину
единственного пыльного окна:
нет, это уже не он и она.

Никто не ведает о том, что именно озаряет эта вспышка:
чьи лица высветит глядящие друг в друга,
чьи руку обагрит огонь,
когда она вложиться в чью-то руку,
губами спросит: сохрани,
и даже не спасай. Сейчас лишь сохрани.
Спасёшь – потом.

И ты спросил тогда так, будто не знаешь и ты,
но выхваченное уродство томливо и гнусно,
тоскливо и грустно так быть вдвоём.
Гость знает только о том, что свет согревал неживое
в той комнате зимней порой.
Два трупа вцепились в крючья нужды,
обвиняя друг друга в том, что каждый убил любовь.
Что за ирония послетельных интриг!
Что за интриги постельных ироний!
Чужие дети подходят к окну и тычут пальцами:
мы лучше здесь навсегда его и её, оно и ону похороним
за убийство сказки.

Нужно другое слово.
Тебе его ни за что не придумать:
оно сказано уже. Не тобой.
Но если ты услышишь его,
станешь собой. Слышишь?

Больше не подчищай за собой позволяющего жить,
чтобы живым выглядеть,
перестань выглядеть – и гляди:
никто не смотрит посредь глазеющих.
Меня мутит от твоей никуда не ведущей
банальности мудреца, гость!

Давно ничего не писал в ЖЖ, и на это имеется множество причин самого разного толка. И сейчас не то чтобы собираюсь сказать что-то уж важное, наоборот - собираюсь написать чрезвычайно унылый по настроению текст. А почему бы и нет?
И угнетает меня сейчас не ситуация на Украине, не подоражавший доллар (с евро на пару), не ограничения в поездках за границу, не санкции, не пожар в ИНИОНе, не литературные премии, не левая теория искусства, и ничего из того, о чём так дружно пишут мои знакомые в соцсетях. Может быть поэтому я и не пишу больше почти ничего. Потому что чувствую, отчётливо вижу - я не в тренде со своими заботами. И найти сообщество, которому можно было бы адресовать эти заботы тоже не представляется возможным. А посему - пишу в ЖЖ. Скучное и унылое. Если в ЖЖ кто остался - можете дальше не читать. Ничего вышеперечисленного здесь больше упомянуто не будет. Хотя и начну с политической заманиловки мелкого порядка.

...Collapse )

А когда становится невыносимо, лучше ложиться спать. И не писать таких записей больше.

В Москве - за время поездки с 13 по 25 октября - планировал вести дневник, по большей части - не событий или там встреч (встреч было более 20ти!), а скорее - "мониторинга" своих собственных состояний. Своего рода ответ - через время - себе же на "Бессонницу, любовь и поезда". Конечно же, усталость и замутнение ума публичностью не дали возможности полностью этот замысел осуществить, однако, кое-что записалось - вот и выкладываю в нескольких частях. Сегодня - записи первых трёх дней.

13, 14 и 15 октябряCollapse )

Вернулся из Москвы, с конференции МГУ "Российское философское сообщество: история, современное состояние, перспективы развития". Собственно выступление здесь. Выступление значительно отличается от того, что будет опубликовано - там более академично и подольше.
По дороге туда я опоздал (из-за саратовских пробок и собственной беспечности) на поезд, пришлось ехать с алма-атинским поездом. Поэтому меня не встретили на машине сотрудники МГУ и много чего ещё поэтому что.

Был рад увидеться с друзьями - с Сашей Михайловским, Сергеем Лишаевым, Алексеем Козыревым, Сергеем Зотовым.

Книг покупать особо было не на что, но вот их стихийный (не по алфавиту) список - чтобы поддерживать собственную рубрику:

1. Готфрид Бенн "Перед концом света" (Спб.: Владимир Даль, 2008. Пер. В.Б.Микушевича)
2. Новалис "Фрагменты" (Спб.: Владимир Даль, 2014. Пер. А.Л.Вольского)
3. Гегель "Лекции по философии духа" (М.: Дело, 2014. Пер. К.Александрова) - обращаю внимание философов на то, что этих лекций на русском ещё не было, это тексты конспектов Иоганна Эдуарда Эрдмана и Фердинанда Вальтера 1827-28 гг., изданные в Германии в 1994 г.
4. Андрей Лебедев "Логос Гераклита. Реконструкция мысли и слова" (Спб.: Наука, 2014) - сказать, что долгожданная книга - ничего не сказать. Мы получили не только по сути первую книгу известного переводчика "Фрагментов ранних греческих философов", но и новые переводы Гераклита с подробным комментарием (не без критического выброса в сторону муравьёвского Гераклита)
5.Шарль Бодлер "Моё обнажённое сердце" (Спб.: Лимбус-Пресс, 2013. Пер. Л.Ефимова)
6. Фридрих Гёльдерлин "Огненный бог" (М.: Водолей, 2014. Пер. В.Летучего)
7. Ханс Фрайер "Теория объективного духа" (Спб.: Владимир Даль, 2013. Пер. Д.В.Кузницына)
8. Сергей Зенкин "Небожественное сакральное: Теория и художественная практика" (М.: РГГУ, 2014, 2-е изд.)
9. Франко Моретти "Буржуа: между историей и литературой" (М.: Изд-во Института Гайдара, 2014, кто перевёл - не нашёл)
10. Философский факультет МГУ имени М.В.Ломоносова: страницы истории (М.: Изд-во МГУ, 2011. Под ред. А.П.Козырева) - подарено как участнику конференции
11. Русская философская мысль: на Руси, в России и за рубежом. Сборник научных статей, посвящённый 70-летию кафедры истории русской философии (М.: Изд-во МГУ, 2013. Под общ.ред. В.А.Кувакина и М.А.Маслина. Сост. М.А.Маслин) - подарено как участнику конференции
12. Mixtura Verborum - 2012. Философский ежегодник (Самара: Самарская гуманитарная академия, 2013) - презентовано редактором Сергеем Лишаевым
13. Mixtura Verborum - 2013: Время, история, память. Философский ежегодник (Самара: Самарская гуманитарная академия, 2014) - презентовано редактором Сергеем Лишаевым

По возвращению участвовал в передаче Евгения Прощина на нижегородском радио, которая появится в ближайшее время здесь.
Рассуждение о добровольном рабстве написал Этьен де Ла Боэси, друг Мишеля Монтеня, который, после смерти друга, ответил в своих "Опытах" главой "О дружбе". Но дело не в этом, это так, кстати просто.

Выхожу я с лекции (третьей за день), спускаюсь на вахту ключ от аудитории вернуть, а прямо под лестницей какие-то стенды, девушки. фотоаппарат. И моих два коллеги (он и она). Оказывается, оформляются пластиковые карточки обязательного медицинского страхования очередной конторой. Вижу - мой коллега фотографируется. Здоровается, я отвечаю, прохожу мимо. Он обращается ко мне: "А ты не будешь фотографироваться?". Нет, говорю, не буду, устал очень, а зачем? Тут оформляют карточки страховые, вроде университет подписал договор соответствующий, только копия паспорта нужна.
У меня паспорт есть, а копии нет. Нет, говорю, завтра теперь уже.

Иду дальше, и тут как зазвенит у меня в уме одна реплика, которую бросила другая коллега (она), пока первый (он) говорил мне про всё это. Она, стоящая в очереди, кивала всему, что он говорил, и произнесла одну реплику: "И к тому же, совершенно бесплатно!" - при этом заговорщицки, чуть ли не подмигивая, глядя на меня. И в глазах - искренняя радость.

Я шёл на четвёртую пару - и вдруг мне стало так тошно, и пошли ко мне какие-то бодрийярообразные мысли, которые лично я, вместо того, чтобы писать под них книжку за книжкой, отгоняю как недоразумения.
Подумалось мне, сколько много же рабского в этой искренней радости. Подумалось и даже неловко стало. Человек же радуется.
И зазвенел во мне - динь-динь-динь! - колокольчик радости человеческой ко всему обязательному.
Радости тому, что приобщится к обязательному да ещё и бесплатно!
Радости обязательному! И понятно стало, что бесплатно - это ещё хорошо! Сколько людей вкладывают все свои деньги, лишь бы обязательное и с ними случилось, лишь бы почувствовать себя теми самыми людьми, всеми! И пошла бодрийярообразная рубрикация по выслеживанию этого феномена во всех проявлениях экономики, политики, на улице, по которой я шёл.

Хорошо, что была следующая пара - и я изгнал это всё. Но колокольчик в моей памяти, радостно звенящий: "И к тому же, совершенно бесплатно!", и подмигивание, и радость - всё это звенело по городу, над страной и миром огромным колоколом, который вряд ли заглушит труба Гавриила.

Ну, и напоследок, сам колокольчик.


Переезд

1.

В лифте пахнет переездом.
Неужто в дом моей безнадёжности
завозят чаяния будущих жизней?
Пока ещё не новые вещи, наоборот:
память старых мелочей,
именно они,
сентиментальные,
поцарапанные прошлым,
уже не надеющиеся ни на что –
кроме ссылки дачного помилования
вместо приговора свалки аутодафе
(другая жизнь, другие люди,
расход за рамки долготы),
теперь у стариков есть шанс
на счастье обустройства небывалого уюта.
Упрямо вещи смотрят в будущее,
а не тайком как люди.
Приметы, сглазы, лапы чёрных кошек –
что их бояться, вся спина дивана
и ножки стульев, полы занавески
давно сдружились с кошкой.
А кошки давно нет,
она мертва уже четыре года,
а помнят так,
как погорюют, позабудут, и будут знать,
что кошка та была,
спокойно знать воспоминаньем лета,
она мертва уже четыре года,
но вещи помнят шерсть её усов.
Между прошлым и будущим
не втиснуть даже колено мгновенья,
там селится тело уюта
жмущегося к любящим рукам
своим тёплым сухим носом,
лижущего усталые лица
счастьем.

2.

Им грезятся морские побережья
и солнца тени на песке,
уединения ликующий до ночи
покой
иль небоскрёбов блеск,
весёлых встречных лица,
вдыхающих беспечность
кожей, взглядами, теплом
красивых загорелых тел.
Всё это застит занавесочный покров
из той коробки возле лифта –
они нарядят город в темноту
полупрозрачных роз из тюля,
в полноту, дающую мечту
и жизнь замкнут
между обставленным жильём
и обреченьем на мечту снаружи,
что сделается жизнь своей у них,
и только нашей,
и это сплавится уютом
на время
пусть короткое,
но разве в этом дело?
То будет счастье, в коем бесконечность
раскроет свет для помыслов,
подвесивших на петли жизнь.
Она свернёт хребет той безнадёжности,
который у меня
не сломится уже.
Так кажется идущим на работу
сочувственно обманчиво вдыхающим
то, что уже понесбывалось
у них, и у меня, у всех нас здесь.
И каждый, каждый жаждет переехать,
и делается чуть теплее,
как будто можно ещё что-то сделать,
помимо дел, помимо суеты.

3.

Но кто там снаружи, свихнулся,
ведёт за собой, ходит рядом,
и топчет своим выраженьем
едва угнездившихся ангелов новой жизни?
Прочь, вам здесь не место,
гнусные сказки!
Здесь употребляют такие вещества,
которые делают сильнее,
чтобы легче было подсесть на идеи.
Через полгода приёма
идеи станут главнее уюта:
феминизм, демократия, пол,
государство, Донбасс, деньги,
много денег,
президент, не один, их двое,
карьера, одиночество, машина,
гордость, общение как ты ничё ну пока
ну пока
и туча субкультур,
не принимающих действительность подростков,
которую им показали в фильмах.
Ох, если б взгляды эти как диван
упрямо видели грядущее,
не думали, не уводили в сторону,
уют от кошки, от её царапин,
который хочется всем тоже оболгать
тоталитарной плесенью присыпыв,
мечты, семья и бла-бла-бла, не боле.
Но переездом пахнет
всё равно.
И ангелов упрямо насажденье.

Осенняя дача


здесь нет ничего, кроме слов
шипящих, звенящих, летящих,
и время, и время ещё
блестит водопадом секунд
застывших над озером летним
навеки - вчера - настоящих.
Их завтра уже не найдут.

 

 

 

здесь нет ничего кроме снов
дающих обличие яви:
под веками синих небес
висит облаков катаракта
и птичьих детёнышей гвалт -
мы знали про всё это знали,
нам большего знать и не надо!

 

 

 

здесь нет ничего для людей,
отсутствует повод глумиться:
незрячим, готовым словам
лететь обречённо сквозь поле
и, цели своей не достигнув,
над водами ночью клубиться.
Всё, что не отсюда - утонет.

 

 

 

здесь нет ничего. Ничего.
растительно жизни забвенье:
вон там, под осенним укладом
сохнут цветов полукружья,
да травы сухим покрывалом
укрылись до воскресенья.
А большего ждать и не нужно.

 

Запись сделана с помощью приложения LiveJournal для Android.

Пусть ритмом ей станут их разговоры,
полупьяные милые споры,
где флирт расползался по миру кино,
музыки, даже войне,
и время текло, лишь бы время текло,
у них, но отнюдь не у ней;
здесь у каждой уже запасён при себе
былой невидимкой их первый,
ввергший однажды их в это всё,
теперь неизвестный, и где он,
я даже увидеть его не хочу –
не тот он теперь, да и был ли он тем?
они заболтают себя и других –
мы пали в историю, вот она – жизнь!
мы взрослые, девочка, знаешь?
детство, девичество – это не куклы,
это каждый, когда принцуясь,
белым конясь, дарит надежду,
что всё будет так, как ты и не знаешь;
мы всё теперь знаем, вот и говорим
о погоде, гитарах, машинах, любви,
но в каждой занозой засела тоска –
вина, кока-колы и водки
и снова вина нам, вина.
Невинное сердце не вторит печали,
пустое, без сказок не может быть верным:
пусть ритмом на первый раз станет хоть это:
они новый год или смерть отмечали,
они собирались на праздник вначале,
устало, привычно, но мир оживляли
глаза той одной, желание сбыться –
и каждый был принцем, и каждая мамой:
пусть ритмом ей станут их разговоры,
и вечер никчёмный тем самым началом.

В освещённом и таком уютном после ночи (и таком неуместном по той же причине) зале, где все собрались, напротив друг друга, на диванах, подложив ноги под себя, по-турецки, но не развалясь, напротив: напряжёнными птичками, готовыми упорхнуть в любое мгновение, расположились сёстры. Вообще-то всего их было трое, но некоторые полагали, что шестеро, а некоторые и подавно, что их всего лишь четыре, но их было трое: Фамира, Далия, Валидария, и, возможно, все они теперь были здесь – за исключением неизменно городской Валидарии, да и к тому же следует учитывать всегдашнее половинчатое присутствие Фамиры, а точнее – её всегдашнее полуотсутствие, ещё на четверть усугублённое после той истории с отцом Георгием, а также визитом за границу, где она, зато, подружилась с Соней. Итак, блуждая мыслями по ближайшим окрестностям, почти все сёстры были здесь – за стойким добровольным исключением Валидарии, которая, если мыслями и была прямо здесь, попадая так сказать в точку (“где они, мои сестрички, что они там и с кем поделывают?”), то своим прелестным маленьким телом значительно до осязаемой зримости – была где-то ещё.
...Collapse )

Мысли Фамиры


А никому и не нужна её рукотворная красота,
Все эти колечки, брелочки, косметика, макияж
И вместо выщипанных бровей
По три игривых точки.
Раньше хвасталась собой,
Ходила, показывала,
По ночам, оставаясь наедине
С чёртовой своею красотой
Рыдала в подушку часто
И руками до немоты
Себя под одеялом ласкала,
Нет, не ласкала - наказывала.
А теперь вот догадывается
И как в детстве мечтает с силой:
Быть бы от роду совсем другой,
Не какая сейчас,
А по-настоящему красивой,
Такой, чтоб не завидовать никому,
Позволить себе роскошь быть доброй и щедрой,
Не улыбаться идиотски, по привычке понравиться,
А потому,
Что жить так приятно и хорошо
Как и любить этот свет вообще-то,
И тянулись ко мне чтобы люди-цветы,
А не эти расчёсанные колючки,
И тогда жизнь была бы со мною на ты,
Или даже на Вы,
Но в любом случае гораздо лучше.
А так - ни то, ни сё,
Ни рыба, ни мясо, ни травы.
Кажется я заболела, думает она,
Начальнику прямо с утра позвоню,
Так мол и так, на работу не выйду скажу,
Заберусь, отомщу себе, под одеяло.
И дебильные точки, что над бровями
Сотру, как пить дать сотру.
Может, что и получилось из меня, в принципе, говорит,
Но какое-то всё кривое и ни к чему,
И так мало, боже, как мало.

Запись сделана с помощью приложения LiveJournal для Android.

Без звёзд

Пусть молчание станет ответом,
кому надо - тот сам всё поймёт.
От всех остальных беги тишиной,
стороной, по тропе пастухов,
в сумерках ты различишь
босых их ступней очертанья
в пустынном песке,
а тут будет шумно и жарко,
несмотря на холодную ночь.

В той спецоперации вскроют
ящик Пандоры.
Он прибыл из-за границы
яви и сна.
Все результаты похитит
жук-богомол
в одеяниях цвета небес,
пока все поедали
панацею пепла и гари,
за будущее нерождённых
чьих-то детей,
болея простудой стыда.

Оставь мать, отца, всё как ты уже слышал:
утро придёт очень быстро,
петух не замолкнёт на трёх,
пусть молчание станет ответом,
ты слышишь меня, Пётр?
петух будет кричать
снова и снова,
и мужи с бородами, как встарь,
станут ночью беседовать с небом,
но ящик, ящик открыт.
Не слушай тех глупых птиц, Пётр,
петухов завели на полночь,
вот и звонят заутрене,
когда за окном - полночь,
ты не знаешь ни одного человека, Пётр,
и тебя не знает никто.
Так надо.

Почему у нас после Гоголя нет Флобера?
Вопрос звучит странно лишь на первый взгляд. Почему никто (или почти никто - в сравнении с общим количеством "литераторов") не ставит себе интересных, захватывающих, радикальных стилистических и композиционных задач? Почему мы едем по накатанной - написать роман как в туалет сходить (делюсь впечатлениями после посещения книжного магазина, в которые стараюсь давно уже не заглядывать - за исключением "Фаланстера", но там иные цели и сроки)?
Пришло мне ещё одно - помимо очевидных - решение этих вопросов - можно сказать, приснилось. Спешу поделиться.

Скажем так. Детский сад, школа, неграмотные или уставшие от жизни родители, учителя, университетские преподаватели, церковники, государственные мужи, соседи по даче, родственники - все до единого ведут - знают они или нет - одну и ту же борьбу: битву за господство над воображением. Социальная движуха может быть рассмотрена через призму попыток распределить это самое господство. Но - кто услышит меня? - это всё, всё вместе, целиком и полностью - вторично, паразитарно, ни о чём. Меня явно никогда не услышат те, кто рвут свои виртуальные задницы ради Майдана или за Кремль. И много кто ещё.
Предположим, что способность воображать неистребима. Вопрос только в том, куда её направить. С самого начала нам предлагают различные варианты: сказки, стихи, картинки, теперь - видео и компьютерные игры (музыку теперь вообще не предлагают под эту способность, кстати сказать, поэтому музыка значительно трансформировалась). Самые сказочные люди - это не сказочники, напротив: те, кто вовсе атрофировал свою способность воображать в пользу той или иной сказки.
Одновременно с этими процессами человек социализируется (и пусть бы с этим, не это сейчас важно, социум как паразит выстраивает себя всегда на существенных вещах, делая их незначимыми, типа мыслей о судьбе и пр.) и - учится способам применения собственной способности, развивает её.
А дальше существенное расхождение: можно нечто воспринять в качестве лишь примера (и тогда, уже такое восприятие должно обладать смелостью усмотреть тот ландшафт, на котором поданное тебе единственное служит лишь одним из) - а можно воспринять нечто в качестве колейного образца, как задачку на нахождение единственно верного ответа. В последнем случае воображение необходимо лишь для того, чтобы приспособиться к условиям, в первом - для того, чтобы вообще впервые условия условить. Для последнего - условия всегда уже даны и надо им соответствовать, для первого - важно соответстветствовать тому, чему соответствуют любые возможные условия в принципе.
Мне-то думается, что Гоголя, например, можно читать в первом режиме, а можно и во втором. К сожалению, большая часть писателей (и читателей) прочла его в последнем режиме. Мы направили воображение - почему-то - на то, чтобы оно закупорило наше несоответствие прочитанному. И тогда можно сказать, что Чичиков в тарантайке мало чем отличается от Василия Петровича из соседнего подъезда на мерседесовском джипе. Ведь любому понятно - что я сказал?
Само свидетельство этой понятности - гарантия последнего использования воображения.
Но литература - это сказка, вымысел, фикция. Вся, от начала и до конца. И слово "сказка" здесь не следует читать с коннотацией типа: "ага, а где-то есть реальность". Нет, реальность (если есть) - нуждается в свободной сказке, без неё не может быть. Даже самый унылый гопник мнит себя на вечеринке, бия морду неправильно посмотревшему на "его" девушку чувака Сирано де Бержераком. Вот это - сказка. Попробуйте его лишить оной - следующим будете вы.
Беда не в том, что у писателей исчезла сказка. Беда в том, что определённая (не самая лучшая, кстати) сказка была водружена (не будем разбираться - кем) на хоругви, беда в том, что воображение брошено на её обслуживание. Какие Флоберы после Гоголя, если мы все работаем на то, чтобы не выходить из "Мёртвых душ", несмотря на айфоны в руках и машины под задом? Как раз последние обстоятельства лишь сильнее укореняют нас в чичиковщине, делая её вневременной, совсем уж безысходной.
Надо вернуть литературе сказочность, писателям - задачи, превышающие писательские способности (и тогда писатель впервые поймёт - на что он способен), реальности - её право быть сказочной.
Пока этого не произошло - никакого Флобера после Гоголя. И никакого Гоголя после Гоголя, кстати, тоже.
И до Гоголя, по-моему, тоже.

Обещал поделиться впечатлениями от проверки ЕГЭ. Технические детали излагать не имею права, а общее впечатление выскажу. Начну с такой преамбулы. Ещё в апреле, на занятии у социологов, был повод понять, что я не хочу обучать этих людей, не хочу делать их внимательнее и умнее, потому что им будет тяжело. Преподаватель, который прививает любовь к чему-то большему, чем деньги и развлечения, губит человека здесь и сейчас. К тому же он берёт на себя ответственность, которую не сможет снести. И преступление прививать в этой стране любовь к чтению и размышлению, если ты сам не можешь похвастать собственным уважаемым положением в обществе. Но это так, цветочки.

Из всего множества того, чем я хотел поделиться о ЕГЭ, за эти дни выветрилось почти всё (стараюсь не держать в уме лишнее и/или глупое), осталось только одно конкретное (но, видимо, важное) впечатление. Мы проверяем часть "С", которую не могут (в отличие от тестов) проверить машины. Общий механизм (если кому это интересно) таков. Мне достаются анонимные работы, которые я оцениваю. Их же оценивает ещё кто-то (кто - мне неизвестно). Если балы, которые мы ставим за то или иное задание, расходятся более чем на 1, то работа отправляется третьему эксперту, который тоже не знает наших оценок. Когда третий эксперт выставит оценку, и она совпадёт либо с моей, либо с оценкой моего двойника, тогда окончательной оценкой считается оценка данная третьим. Оплачивается оценка работы тогда третьему и тому из первых двух, кто совпал с третьим. Уф. В общем, в такой ситуации становится понятно, что тебе никогда не узнать, сколько тебе заплатят (ведь могут заявить, что часть твоих работ - львиную часть - забраковали, вроде ты не совпал с мнением эксперта). В Саратове платят что-то около 18 рублей за одну работу, кстати (в Москве - около ста рублей, цена передана на "усмотрение регионов", наш - усмотрел). За два дня я проверил 180 или 200 работ (не очень помню, но это неважно). Работал я медленнее других, точнее, был в числе медленных. Одна школьная учительница проверила при мне за один день 400 работ и ушла домой пораньше. Она их вообще не читала. Так, наверное, вернее проверяется. Ещё одна хитрость. Оцениваешь ты, таким образом, не просто ответ ученика (по данным тебе извне критериям), но ещё и должен стараться угадать - какую бы оценку поставил твой "двойник". Большая часть проверяющих - школьные учителя. Вывод: ты - хочешь того или нет - начинаешь подстраиваться под сознание воображаемого, усреднённого учителя. Если учесть, что обществознание до сих пор преподают учителя истории, ненавидящие обществознание всей душой, дальше угадывайте сами.
Я, кстати, старался придерживаться критериев (поэтому так долго и работал); будь я учителем, я бы априори ставил баллы не глядя, поскольку я уже и есть сама верховная инстанция.

Теперь, отступая от технических деталей, приступим к смысловым. Очень многие сочинения, попадавшиеся мне, были написаны на несуществующем языке, небывалом языке. Здесь - и чудовищные обрывки слов, которые ученики забывали дописывать, и, если они начинали дописывать, полное несоответствие падежей и склонений, песание в месте того, что должно быть раз дельно и раздельным того, что должно былобы быть вместе. И, ясное, дело совершенно - произвольное: ставление знаков, препинания.
Через работ двадцать ты ловишь себя на очень интересном опыте: сначала восстанавливаешь эту нелепицу до уровня "что здесь должно было бы быть написано, если бы ученик писал правильно", затем - второй уровень редукции - "если бы он написал правильно это, то что он этим хотел сказать" - и лишь затем оцениваешь плод своего воображения, результат этих двух (эйдетической и феноменологической) редукций.

При этом, как я заметил, я начал проговаривать про себя оправдание - но это же дети, в конце-то концов. Затем, одумавшись, я остановился: какие это к чёрту дети, если духовное их взросление закончено?! Им остаётся только духовно костенеть и расти вширь, что называется, но ведь ничего принципиально качественно нового с ними уже никогда не случится (особенно с вводимым в вузах стандаром "три плюс")!
Это не дети, а взрослые семнадцатилетние парни и девушки. Вспомнилась книга о дореволюционных гимназиях, где преподаватели совещались по поводу достоинств и недостатков того или иного ученика, что-то вроде - не умеет он никак понять тонких переходов в стихах Овидия, что хорошо видно, когда он пишет свои стихи по-латыни. А тут - мычание и хрюканье (не случайно же балл минимальный по русскому языку снизили). Нет, конечно, я не особо переживаю на эту тему, конечно же попадались и совершенно грамотные сочинения, написанные хорошим почерком (как правило - девчачьи, пол узнавался по фразам типа "я согласна с Толстым в том, что..."). Не об этом я вообще сейчас говорю.

А вот о чём. К концу первого дня я не выдержал и обратился к молча шуршащим коллегам: "Но это же невозможно читать!", на что мне одна из учительниц ответила, не отрывая взгляда от листов: "Вы же не русский язык проверяете, в конце-то концов! Не обращайте внимания на грамотность".

Итак, господа и дамы, мы оцениваем идеи. Идеи, о выражении которых никто должным образом не позаботился и уже не сможет в этой жизни позаботиться никогда. Откуда мы полагаем, что идеи могут существовать независимо от способа их выражения - вопрос отдельный (и я на него никогда не отвечу положительно). Ещё это всё выглядит так, будто русский язык, которым должны овладеть ученики для элементарного связывания слов родного языка - это не способ овладения культурой, а лишь отдельная, существующая где-то для учителей, специальная область. Причём, для учителей русского языка только, а вот для учителей обществознания и истории уже нет, не существующая. Мне же думается, что человек элементарно безграмотный, берущийся за сочинения, какие бы там идеи он не желал выразить, должен быть уличён в этой безграмотности любым учителем любого предмета. Может быть это и нарушает правила толерантности и этики, зато объединит людей образованных. Ибо уже пора, господа и дамы, пора. Пока вы там спорите - насколько неприемлем мат у Сорокина или Пелевина, вам в спину дышат толпы орков, которые не смогут даже понять в чём предмет дискуссии, ибо не знают слов таких, ни "предмет", ни "дискуссия". Боюсь, и в мате они даже не очень сильны.

Я не хочу читать работы, авторы которых не позаботились о том, чтобы выразить свои мысли. Я готов делать скидку на это инвалидам, иностранцам и дислексикам. Но никак - здоровому молодому поколению.

Вместо того, чтобы повысить баллы ЕГЭ до 60, государство их опускает. Повысить их - значит открыто признать, что большей части населения сейчас образование не нужно, но, хотя бы, позаботиться о той малой части, кому надо. Понизить - это значит впустить в вузы (из которых сейчас негласно отчислять студентов уже запрещено) эту самую толпу, натиск которой не вытерпит старая и опытная профессура, сбежит, скинет всё на плечи молодых, а молодые, чтобы просто выжить, должны будут развить у себя иммунитет от тупости, одним из симптомов которого станет равнодушие и искреннее нежелание чему-либо учить кого-то, ибо в массе своей это бесполезно (см. первый абзац).

Есть и ещё что сказать, но не буду размывать иными аспектами то, что сказал (например, все любят деньги и, кроме того, приводят как пример гениальной личности - очень многие - Сталина, без оговорок; человека три выделяли Гитлера как личность по принципу "не такой как все"). К примеру, совершенное незнание многими учениками законов экономики; на вопрос: "что будет, если государство напечатает и запустит в оборот много денег?" (правильный ответ - инфляция), они писали: "тогда у всех повысятся зарплаты и жизнь станет легче, неясно почему государство до сих пор так не сделало"; один мальчик ответил приблизительно также, а затем сказал: "но это не поможет...", я обрадовался, читаю дальше: "...потому что они всё равно осядут в карманах олигархов и их никто не увидит". Настойчиво встал перед глазами образ Вицина из "Операции Ы", когда он доставал из столба горшочков самый нижний, не думаю, что они рухнут.

На закуску - несколько выписанных мной тайком фраз из сочинений (философы - учитесь!). Щадя глаза и вкус публики, орфографию и пунктуацию сам довёл до разумной:

"Ощущение - это то, что человек может потрогать, материальные блага, ощутить вкус, страх."

"Личность - лучший продукт человеческой эпохи."

"Юрист является важным объектом в суде, от которого зависит решение суда."

"Человек подвластен вести себя аморально."

"В Центральный Банк обращаются различные части населения по различным вопросам, интересующим их."

"Мораль - это нелегальный свод правил."

"Осязательное познание осуществляется с помощью рук, ног."

"Посещение музеев, галерей искусства, театров - основная форма чувственного познания."

"Карл Маркс, известный капиталист и теоретик, писал, что..."

"Самыми примитивными являются еда, вода, сон. И даже для них человек должен трудиться."

"Чувственное познание - это когда руками трогаем стол, стул и т.д."

"Познание - это знания, добываемые с помощью внутренних подсознаний."

"Каждая личность уникальна по-своему. Подумать бы: вроде люди как люди, но нет."

"Деньги это хорошо, но когда их много, человек звереет."

"Что такое экономика? Экономика - это денежная позиция."

"Можно привести массу примеров из истории таких личностей, которые в своей неповторимости намного обошли других. Это и Наполеон, и Александр II Освободитель, и кровавый вождь Иосиф Сталин, и нынешний наш президент Владимир Путин."

Она знает как ты любишь книги, ты знаешь как она любит оливки и незатейливые рисунки на чём попало, распространяя везде фигурки танцующих и весёлых человечков из сказок. После того, как вы расстались с ней три года назад, проживши вместе несколько лет, ты решил перечитать толстую книгу, которую когда-то не дочитал, потому что сбилось настроение, отвлёкся. Теперь книга пошла, всё в порядке, и ты радуешься этому: в прошлый раз не удалось, а теперь удалось. Всё в жизни переменилось, ты чужд ностальгирующим и вводящим в грустное расположение настроениям, предпочитая – коли уж возникнет нужда погрустить – внимать художественным и воображаемым переживаниям, чем собственному былому.
И вот, уже дочитывая книгу, ты переворачиваешь страницу (осталось пять разворотов – и семисотстраничный том вернётся на полку), и внезапно видишь, как по всей странице пляшут и водят хороводы весёлые фигурки – обнажённые девушки вместе с полными монахами, взявшись за руки, прогибаются под нижними строчками страниц, выпрямляясь на полях, в самом центре страничного разворота горит огромный костёр из стволов сухих деревьев, в абзацных паузах – белых линиях небрежным карандашным наброском прорисованы такие же точно цветочные венки, которые сплетаются с длинными волосами танцующих девушек. Что они танцуют, зачем? Иван Купала у них или просто хорошо, без повода? Белая страница пусть, но видно что ночь там (искорки в словесных пробелах подпаливают страницу, но пахнет ночной свежей травой, выступает роса), и буковки, буковки такие условные стали, будто они здесь не для того, чтобы устало по ним глазами водить. Глаза-то видят теперь танцы, вакханалию счастливую от того более, что неуместно всё как-то. Вот и чтение кончилось. Через весь разворот, сверху, два козлоногих длинных юноши держат в руках растяжку с надписью её неповторимого почерка: “Не забудь, как сильно я люблю тебя! Я горжусь тем, что ты дочитал! Не забудь купить мне оливок! ;)))”.
Ты снова не дочитываешь эту книгу, она отправляется на полку, ты – в магазин за оливками, которых давно уже не покупал. Нераскрытая банка античных маслин бессмысленно украшает твой стол. Ты называешь это бессмысленной сентиментальностью. А казалось, ничего уже не может заставить тебя быть таким. Это изумляет, и как же беззаботны танцующие обнажённые девушки и полные монахи. Ты хочешь туда, к ним. Вялые от жары горожане слизнями переползают на теневые стороны улиц, но это никого не спасает, никого. И тебе привет, туда же, в никуда.

Площадные люди

Люди, выходящие на площади и желающие сменить общественный порядок, чем-то недовольные - в них всегда чувствуется (помимо безысходности) ещё и что-то слабое. Ненастоящее.
Попробую объяснить.
Если общественный порядок распространяется всюду, и если он несправедлив, то эта несправедливость будет всюду проявлена. Дополнительных проявлений и заявлений о ней не надо, они сыграют прямо противоположную роль.
Попробую объяснить.
Скажем, у меня есть тысячи поводов быть недовольным своим положением. Работаю я за гроши, не беру взяток, дополнительную работу не беру, потому как это будет означать некачественное исполнение единственной. Сижу на кредите, который всё увеличивается и увеличивается. Плюс ко всему - здоровье хуже и хуже (глаукому мировая медицина не лечит до сих пор). В общем - дела скверные.
Но при этом: есть удовольствие от занятий своим делом. Его делать всё труднее и труднее, но - при этом - откуда вдруг бы у меня взялась мыслишка о том, что, выйди я на площадь и потребуй хотя бы того, чтобы моё дело было мне делать чуть легче - то тут же бы так оно и стало? Это стало быть я забыл о своём деле.
Потому, как если бы о нём помнил, то и знал бы: когда его совсем станет невозможно исполнять, всё рухнет.
А если пока не рухнуло, значит - можно.
А если его исполнять невозможно и не рухнуло всё - может оно никому и не надо? Может мне о себе задуматься?
В любом случае, идущий на площадь принимает решение о том, что его дело рухнуло или вот-вот рухнет. Это решение принимается лично. Это решение чаще всего принимается от слабости.
Может быть, то, что мне делать его труднее и труднее - не случайность? Может быть, к этому есть предпосылки, о которых я просто не знаю?
Или я имею право сыграть в дурака, который знает только то, что знает, а то, что не знает, знать не обязан, ибо право имеет?
А ежели я побегу на площадь, то кто будет - помимо тех, кто любит своё дело - делу этому на месте следовать?
Или следовать делу на месте - это уже не так важно, если уж на площадь все побегут?
Но тогда кем я стану на площади? Преподавателем, требующим изменения жизни к лучшему?
Но преподаватель, требующий изменений к лучшему, может добиваться их лишь пока преподает. На площади он теперь - "площадный человек", не более. И если с ним обращаются (власти, соседи и др.) как с таковым, то они тоже имеют на это право.
Честно ли, будучи преподавателем, переставшим быть преподавателем, ибо оказался на площади, вдруг сыграть в оборотня - и возмущаться как преподаватель?
Иди к ректору. Возмущайся.
Боишься? Уволят?
Но это единственный шанс что-то изменить (и тут-то ты понимаешь, что совершаешь глупость, что так не бывает).
А если к ректору страшно, а на площадь - не страшно, то стоит ли возмущаться и подогревать остальных в том, что "площади ничего не решают, а лишь делают хуже"? Неужели то, что не бывает в личном общении и на месте, бывает перед лицом толпы? Какой же степенью наивности нужно обладать, чтобы так думать.
Никогда не иссякнет у меня подозрение в том, что идущий на площадь отказался от преодоления сложностей на месте и в своём собственном деле. Хочет сделать всё быстрее, без экзистенциальных вложений. Потому как на площади выкладывается кто угодно, но не тот, кто туда пришёл. Поэтому и приводят площадные сборища к чему угодно и кого угодно. Потому что площадь - это место обитания всех, кого угодно, никого.
Или люди на местах тоскуют по желанию почувствовать себя "кем угодно"?
Или им просто скучно?

Земля, III

В этих словах есть один раз и навсегда всё,
свободнее которого нет речи,
но где найти нужду не связать
так говорящего беседой паутины?

Сносит ветром в небо: стать
отдельным облаком,
брейгелевы деревья на босховых картинах:
меняя личину, растворяя океаны твои.
Паучьими лапками надуманных любовей,
внушённых чужими сладкими голосами,
цепляешься за камешки – цок-цок-цок,
хитиновый блеск на миг
ещё одной древней любви:
люблю, шепчет сплетенье ступней и пыли,
сбрасывая пяткою об носок
шпоры режущей правды: не то,
оставляя следы натоптанья,
членистоного: взаимно,
сводя руками шторы пониманья,
доброволие шорных манящестей:
унисонно, снотворчески, быстро:
а затем из недр твоих влажных и тёплых
вулканом бьёт
прямо в живот
клюв огромной птицы,
делит речь мою на куски,
блестит острие клюва под солнцем
аккуратно шепчет: никогда, никогда,
ты от меня никуда не уйдёшь,
он тоже сюда никогда не вернётся,
мне даже дыханьем твоим не напиться
причитаешь, скрипишь: поювам-поювам.
Дышит моими останками,
бликует между седьмым и восьмым позвонками,
скважина птичьего клюва
коряжится бегущими по тебе:
устал он, отдыхает,
всё было в словах молчащего,
обнявшего тебя:
вспороть брюхо такому диву
твоё последнее чудо,
так ты отвечаешь:
всё, как угодно
нам всё твоё красиво, красиво
травой и людьми зарастаешь
до облачного полива
гладишь себя сухими ветвями под снегом
мыслями о весне себя вяло
неинтересно, приевшаяся,
едвалитворяешь:
птицу под сердце обратно спрячешь
и под сугробом в берлоге
об этом всём
слёзами плачешь.

Latest Month

September 2016
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com