I.
Как говорит
в соответствующем тексте Александр Михайловский, начинать с себя – неестественный, но правильный философский жест. Начну с себя. Недавно появилась рецензия в журнале “Волга” на текущий номер альманаха “Res Cogitans” (“Провинция”),
в которой саратовский интеллектуал Сергей Трунёв высказал по поводу моей статьи следующее соображение, которое я приведу целиком, ибо очень оно меня впечатляет:
“Следующий затем текст М. Богатова на корню уничтожает шахсекцию как воплощенное предательство дела философии. В целом я, как обычно, ничего не понял, однако удивительным образом приглянулось одно артикулированное автором наблюдение: “Нельзя, обратившись к существу дела философии, обойтись с ним как-то внешним образом, самому при том оставшись неизменным; здесь все обстоит наоборот: существо дела философии изменяет существо того, кто им занят […]” (51). Столь же категорично “нельзя” (опять-таки, кому?) относиться к философии как к чему-то подручному, использовать ее в качестве средства реализации иных, практических интересов. На самом деле говорить подобным образом – значит стараться удалить из философии самого ее носителя, т. е. человека со всеми его дурацкими человеческими потребностями и привязанностями, значит оставить в качестве единственного носителя философии лишь философа, т. е. существо (иного слова не подберу) никчемное, болезненное, отрешенное, бесполое, неуместное, но целиком и без остатка слившееся с существом философского дела. Я готов согласиться с тем, что это красиво, но я не готов расстаться с женой и детьми ради того, чтобы до конца своих дней навязывать чужим людям идеи, которые им совершенно чужды, и даже порой вредны. И никаких надежд на посмертный памятник в байронической позе…”
II.
Этот фрагмент, как мне кажется, чрезвычайно удачен для иллюстрации сегодняшнего разговора (или того, что можно было бы за разговор воспринять). Не случайно, Дмитрий Кралечкин упоминает о дураках и о некоей социальной службе к ним в помощь. Автор рецензии, С.Т. желает оставить дурака в философии, потому что “лишь философ”, т.е. человек, занимающийся философией – “никчемен, болезнен, отрешен, беспол, неуместен”. Это – реакция на дело философии (или на то, что могло бы ему поспособствовать) в провинции. В этом смысле виден оптимистический настрой Александра Михайловского, который говорит, что статуя Лаокоона как символа философского дела сегодня вызвала бы “комический эффект”. В моей ситуации – здесь и сейчас – приходится довольствоваться иллюзией “общего дела”, хотя общества, которое это дело делает, здесь нет. Но следует сделать еще один шаг, дабы приблизиться к предмету разговора.
III.
Михайловский говорит о том, что рассуждение о пользе философии для общества, исходящее из уст самих философов, действительно может быть рассмотрено как предложение некоего продукта, но эта логика “экономической рациональности” может подвести нас к тому, что философия приняв ее сегодня, и, следуя ей, так и сяк стараясь “впарить” свой продукт ничего не подозревающим “людям” (кто это?), в конечном итоге, может быть – исходя из этой же логики – объявлена банкротом. И тогда останется хватать ртом воздух и возмущаться, однако виноваты в этом будут сами философы, принявшие правила игры, по которой они сегодня выигрывали, но не думающие о том, что только новичкам и, опять же, “дуракам” везет. Любишь кататься – люби и саночки возить. Философы достаточно мудры, чтобы, узрев перспективу везения чужих саночек, смогли с самого начала от нее отказаться. Это сделать необходимо, и в этом Александр Михайловский совершенно прав.
IV.
Дмитрий Кралечкин говорит, что здесь могли бы помочь некие, выработанные самой философией “имманентные критерии ее успеха”, которых у нас нет. И в том, что их нет, Дмитрий безусловно прав. Эта ситуация аналогична той ситуации, что как бы ни была прекрасна та или иная педагогическая методика, но, если студенты не захотят, принципиально не захотят обучаться, педагог может выбросить свою методику на свалку, ибо нужно хотя бы малейшее желание студента, за которое его можно было бы “зацепить”. Кто считает иначе, тот не преподавал или является преподавателем никудышным. И, если бы даже философия обладала имманентными критериями успеха, то необходимо было бы такое же маленькое желание (возможность, необходимость, нужда – да как угодно) эти критерии восприять, а вот это уже от самой философии не зависит, что прекрасно иллюстрирует опыт европейской философии в том же самом ХХ веке. И не нужно, конечно же, подстраивать “дело”, прагму философии под это восприятие, под другие вещи сегодня, возможно, “заточенное”, но и не нужно при этом говорить, что если этого восприятия нет, то философы – снобы и занимают чисто эстетическую позицию. Мне кажется, что речь идет с позиций различных перспектив.
V.
Михайловский предлагает положительное решение:
“…выход философии в публичное пространство связан с задачами политической философии. Под ней я понимаю круг тех вопросов, которые впервые возникают и получают значение в политической сфере (ta politika). Это вопросы об условиях возможности правильной жизни, о наилучшем политическом и общественном порядке, о свободе человеческого духа. Именно эти вопросы, начиная с софистов и Сократа, относились к сфере политического, а средством их решения выступал logos, публичная речь. В обществе могут господствовать самые разные представления о возвышенном, прекрасном и справедливом, вплоть до естественного предпочтения жизни «по понятиям» жизни «по праву», но все, что кажется само собой разумеющимся, а также все, что навязывается властями или логикой рынка, требует от философии критического осмысления. Одной из форм критики является, в частности, различение «законнорожденных» и «незаконнорожденных» концептов, которые инструментализируются разными властями или общественными группами. Нет нужды говорить, что в ситуации, когда описание реальности практически неотличимо от конструирования или переформатирования этой самой реальности, пренебрежение критической функцией чревато самыми печальными последствиями”.
Кралечкин критикует положительное решение Михайловского:
“…философская институация старается выступать в качестве, в лучшем случае, законодателя вкусов - она морщит нос от дурных и плоховоспитанных "концептов", но сама не желает предлагать ничего своего. Критик вин не только не производит вино, но и, на самом деле, не пьет его. Он должен быть принципиально выключен из процесса производства-потребления (иначе какая же эстетика). Философия стремится здесь мыслить себя эстетически, но это не получается. Ведь, конечно, и эта эстетическая роль тут не реализуется - не та различительная способность, не те способности суждения: то есть, конечно, кривить нос умеют, но не более. В этом случае, конечно, то внутреннее философии, к чему нельзя подходить извне, - это "прагма", та философия, которая определяется именно тем, чем занимаются философы, то есть люди, сидящие под соответствующими табличками. Эстетика плавно превращается в этику (желательно, деловую)”.
Видимо речь тут идет вот о чем. Если мы будем сравнивать некие фундаментальные положения с построениями, уже исходящими на каких-либо фундаментальных положениях, то конечно же первые будут выглядеть убого в силу своей простоты, а вторые могут забыть, что они стоят на чем-то таком простом, на что даже забыли обращать внимание. В этом смысле можно было бы несложным образом выявить и указать те предполагаемые и Михайловским, и Кралечкиным положения, из которых они исходят. Я не буду сейчас этого делать, скажу лишь, что и Кралечкин, и Михайловский живут в Европах, но именно – в различных Европах. И вопрос в том, чья из этих Европ ближе к фундаментальной постановке проблем, которые сегодня важны. Это значит: не кто предложит более эффективное (и, возможно, единственное решение поставленного вопроса), но – кто позволит своим взглядом окинуть большую перспективу возможных даже не решений, но хотя бы стратегий их поиска. В этом смысле высказывание Дмитрия Кралечкина возможно потому, что он уже негласно принял правила, предложенные Александром Михайловским. Ведь критиковать позицию философа как эстетскую можно лишь в том политическом пространстве, о необходимости установлении которого говорит Михайловский. И в этом смысле, если Дмитрий может критиковать сейчас не потому, что все услышали Александра, то Александр обращает внимание на то, что такая ситуация возможна сегодня скорее по случайному положению дел, нежели по институциональным соображениям интеллектуального сообщества. Михайловский осматривает землю на пример ее плодородия, а Кралечкин с негодованием выдергивает сорняки, ожидая встретить тот плод, который удовлетворит его запросам.
С уважением выражаю благодарность обоим авторам за возможность высказаться и осознаю при этом еще как минимум две перспективы освещения этого разговора, о которых пока говорить не стоит.
VI.
И последнее.
В своей ситуации, когда приходится быть и эстетом, воротящим нос, и Лаокооном, удушаемым змеями, весьма трудно принять одну из сторон, поскольку здесь единственное (псевдо)философское пространство – это то, о котором ни первый, ни второй автор решили не говорить: университетская (академическая) среда. А интеллектуальная – это вот текст Трунёва. Содержательнее реакции здесь не будет. Пока не будет.