?

Log in

У соседа Петрова был не то, чтобы друг, но знакомый, Валера. Так вот, Валера умер, потому что спился. Так говорили люди (а ещё они удивлялись – такой талантливый и такой молодой), и самому соседу Петрова такая версия больше бы нравилась, если бы он не знал правды. А правда состоит в том. что Валера умер не от алкоголя, но от молчания. И вот как это было.
Валера изучал социологию терроризма. Или что-то вроде того. Получив на волне антитеррористической компании большой грант (их выдавали обычно технарям и военным), он вгрызался в гранит своего предмета денно и нощно. Проанализировав все пути традиционных исследований феномена с конца девятнадцатого века, Валера пришёл к двум выводам и опубликовал об этом статью. Первый вывод: все поголовно сходятся на том, что терроризм – это плохо. Второй вывод: никаких гуманитарных средств борьбы с террором, кроме силовых, назвать эффективными нельзя.
Через полгода Валера опубликовал вторую статью по своему гранту. В ней он анализировал историческую эволюцию террора и пришёл тоже к двум выводам. Первый вывод: прежде террористы желали какого-то блага (для всех, для себя, для некоторых), а теперь перестали это делать, потому что феномен терроризма стал рассматриваться в современном обществе как самодостаточный (“не средство для чего-то, а цель-в-себе” – пояснял в сноске Валера). Чем больше он рассматривается как самодостаточный, тем больше закрепляется мысль, что терроризм – это плохо (смотри нашу первую статью на эту тему, уточнял Валера). Второй вывод: большая часть населения либо начисто отрицает любое понимание терроризма, либо – если берётся о нём судить – переключается на уровень девятнадцатого века: террористы, мол, что-то хотят, а мы, мол, хотим другого или тоже хотим этого, но иными средствами. И бла-бла-бла. Никто не хочет видеть, что террористы ничего такого не хотят.
После публикации этой второй статьи, фонд прекратил поддержку Валериного исследования. Искренне удивлённый Валера, до того имеющий дело лишь с фондами гуманитариев, долго удивлялся и недоумевал (и высказывал за банкой пива соседу Петрова своё удивление и недоумение). Сосед Петрова, проанализировав ситуацию и заметив, что фонд на сей раз как раз не заточен на работу с гуманитариями, пришёл к альтернативе: либо Валера идёт опасным путём, либо фонд просто понял, что гуманитарии бессильны и лучше дать денег силовикам или химикам, которые изобретут новый газ против исламистов.
Но поскольку Валера был человек ответственный и всё привык доводить до конца, он не бросил своих изысканий. Другой бы на его месте подал заявку на новый конкурс, но не Валера. Он снова заперся. исчез с глаз соседа Петрова на полгода и вынырнул уже с третьей статьёй. Которая, к слову сказать, и приведёт его к гибели.
Он позвал к себе соседа Петрова и, весь сияющий и трезвый, провозгласил, что прежде не видел бревна в глазу, то есть самой сути проблемы не ухватывал. А теперь ухватил? – с тревогой спросил сосед Петрова. А теперь ухватил! – радостно засиял Валера.
То, что ухватил Валера сводилось к простому выводу. Мы оказались внутри чёртового колеса (так он это назвал). Это колесо крутят два гигантских хомяка: терроризм и средства массовой информации. Вот какой тебе смысл взрываться, если никто об этом не скажет? – возбуждённо спрашивал Валера и сам же отвечал, - Вот то-то и оно. Я опускаю всякие конспиралогические теории и что их спонсируют – понимаешь, ведь спонсируют их как раз потому, что шумиха поднимается после теракта. Вот и всё! Единственное средство бороться с терроризмом – это ничего никому о нём не говорить. А ты же понимаешь, что тенденции демократизации и прочих бла-бла-бла наших ценностей как раз ведут к обратному – болтать (Валера говорил более жёсткое слово здесь) обо всём подряд. Эти блоги-млоги-хреноги, свобода прессы. Не, раньше-то конечно всё иначе было, там взрывались за идеи, но не теперь, не теперь. И Валера замолчал на минуту. И даже ислам не может уже быть надёжным прикрытием для этой безыйдейности. Хуже нигилистов, ё-моё, – изрёк Валера и сплюнул в мойку (они пили, как и положено, на кухне).
Сосед Петрова заметил, что у нас свобода прессы не того, на что Валера сказал, что да, верно, не того, но не того не в ту сторону, куда надо. Проводят совещания против терроризма, ведут операции. Но ведь только это террористам и надо. Хотя, тут Валера задумался, ты заметил сколько у нас бытового газа по стране взрываться начало, а терактов приуменьшилось? Я, конечно, ничего не знаю, но мне кажется, что это может быть того. А может быть и нет, я этого не исследовал, а голословно говорить не привык.
Хм, сказал сосед Петрова – и выпил.
Вот-вот, вздохнул Валера – и тоже выпил.
Самое тупое здесь знаешь что? – спросил Валера, захмелев. Что? – спросил сосед Петрова. Что с результатом моего исследования никого нельзя “ознакомить”, вот что. Потому что “ознакомить” – это воспользоваться тем механизмом, который и порождает современный терроризм. Чёртов парадокс.
Проникшись пивом и запалом Валеры, сосед Петрова лишь крякнул: А ведь да, парадокс.
Они долго сидели в тишине.
И что же теперь? – спросил сосед Петрова. Только молчание, вздохнул Валера. обо всём, всем и каждому обо всём только молчать.
Если бы Валера замолчал, то этот разговор не стал бы их последним. Но он стал. Потому что Валера, уже погружённый в молчание, однажды, всё же совершил рецидив социальности – и выслал статью знакомому журналисту (с которым периодически напивался). А тот её дружески, как убеждал он Валеру, опубликовал.
Журналистам всего мира (а вскоре о ней узнали все, потому что журналисты составляют особый класс пролетариата – не владеющий средствами производства, не вступающий в производственные отношения) эта статья очень не понравилась.
На Валеру напали не террористы, а журналисты. Сосед Петрова ничего не мог сделать, но помнил – это два гигантских хомяка в огромном чёртовом колесе, и поэтому какая разница на ком остановится рулетка в данный момент? Террорист бы убил Валеру быстро, а журналисты – медленно и изощрённо. Они даже ездили к его бабушке в глухое село, где доверчивая старушка рассказала про своего внука милые подробности как на духу и от чистого сердца. Просто бабушка не читала Ницше и не знала, что дело давно не в факте, а в его интерпретации. А журналисты тоже не читали Ницше, но уже знали, что никаких фактов за интерпретациями просто нет.
Валерины фото стали мемами соцсетей. Пока всё не закончилось, сосед Петрова не заходил ни в один из своих аккаунтов. Да и теперь, когда Валеры давно нет, какой-нибудь заторможенный подросток нет-нет, да и выложит те самые мемы. Даже не ведая всей подноготной, не зная, что работает на тот механизм, который порождает терроризм. Смазывает его, так сказать.
Сосед Петрова относился к Валере неоднозначно, но новости слушать перестал. А если и слышал, то третья статья Валеры, вкупе с первыми двумя, давала ему хороший инструмент анализа новостных сообщений. В России продолжали взрываться дома с бытовым газом, в странах Ближнего Востока продолжались войны с запрещёнными во многих странах группировками, нагнеталась схватка тех, кто любит мигрантов с теми, кто против них. Обо всём этом можно было судить по средствам массовой информации. Они, будто школьник, который жалуется на соседа по парте взрослой учительнице, говорили: мы не знаем, как бороться с террором, это вы решайте сами, наше дело – лишь доносить до людей правду. И широко улыбались. Теракты создавали им рабочие места. И люди были неплохие, но классовое сознание не позволяло им никому задуматься дальше пределов собственной работы. Нафинг пёрсанал, джаст бизнес, как говорилось в американских гангстерских фильмах.
Сосед Петрова мог бы размышлять обо всём этом в комнате среди книг, но он даже этого не стал делать, потому что – “парадокс”, огромное чёртово колесо начинало вертеться в его голове.
Дали бы людям время на “подумать”, сокрушался сосед Петрова – и пил. Потому что никто не может дать людям время, если они его же и производят собственной жизнью. Это вообще очень сложно для журналистов, бурчал сосед Петрова – и пил ещё больше. В память Валеры, в память всех нас, крутящихся на чёртовом колесе и крутящих его.
В итоге сосед Петрова вовсе отказался от просмотра любых новостей. Оставались сплетни людей, но к ним он давно уже не прислушивался по собственным причинам. И Валера здесь не причём.
Посвящается Дмитрию Данилову
1.51 Укладывание спать после просмотра странного испанского фильма с закрученным сюжетом.

4.11 Пробуждение от головной боли. Бессоница. Чтение пьес и эссе Гофмансталя. На всякий случай проверка ожидаемого поступления денег в Сбербанк Онлайн, денег пока не поступало.

5.31 Попытка сна с мучительными сновидениями внутри.

8.05 Срабатывание будильника. Перестановка будильника на каждые пять минут вперёд. Попытка досмотреть мучительный сон, убеждая себя, что он лучше, чем любая явь.

8.25 Пробуждение. Приготовление кофе. Недоумённое чтение новостей и френдленты Фейсбука. Загрузка сознания под старую мысль, что люди заняты ерундой. Сравнение своей френдленты с их, осознание того же самого.

8.55 Выход из дома. Поход в комитет по национальной политике. Мысли по дороге о том, что утренние люди никогда не поймут ночных.

9.05 Разговор о готовящемся фестивале с поэтической площадкой, на которой могут выступить иногородние поэты. После обсуждения – беседа о моей головной боли, слепоте и глаукоме.

9.25 Поход от комитета до университета, сопровождаемый мучительным вспоминанием наличия иногородних поэтов в друзьях. Перебор поэтов. Ещё более мучительные воспоминания от их стихов под ненастоящим утренним солнцем. Проверка ожидаемого поступления денег в Сбербанк Онлайн, денег пока не поступало.

9.34 Открытие кафедры собственным ключом, забирание оставленной там вчера курсовой про авангардный кинематограф с целью написания дома отзыва на таковую.

9.36 Захождение в аудиторию, где идёт экзамен по методике преподавания с целью дожидания освобождения экзаменатора. Выслушивание очередного ответа с точки зрения банальной эрудиции про то, чем школьный урок отличается от университетского занятия.

9.42 Разговор с высвобожденным экзаменатором о перераспределении нагрузки преподавателей на следующий учебный год. Озабочение этим вопросом.

9.45 Покупка кофе капучино в автомате по продаже кофе в холле учебного корпуса. Поход с кофе на место курения.

9.47 Встречание на месте курения проходящей коллеги, узнание о том, что сегодня защищаются культурологи, а также знакомство с обстоятельствами местного ВАКовского журнала.

9.50 Поход домой.

9.56 Заваривание кофе. Начало записи этого рассказа.

10.15 Намерение заполнения электронных ведомостей студентов-социологов с распечатыванием таковых.

10.20 Недоумение по поводу странного подключения к интернету.

10.22 Длительная перезагрузка компьютера. Курение и питие кофе под чтение нескольких дневниковых записей Юнгера от весны 1969 года.

10.40 Заполнение и распечатывание электронных ведомостей студентов-социологов. Проверка ожидаемого поступления денег в Сбербанк Онлайн, денег пока не поступало.

10.45 Звонок другу с автомобилем по поводу поездки в музей. Ожидание его обратного звонка. Возвращение к чтению записей Юнгера от 1969 года.

10.59 Звонок друга с автомобилем, сообщение о том, что он через полчаса сможет заехать за мной. Написание иногородним друзьям-поэтам о предстоящем фестивале. Приглашение их на оный.

11.22 Перекур после просмотра списка из 788 друзей в Фейсбуке с целью приглашения на мероприятие. Усталость после вспоминания о всех, с кем из них лично знаком. Приглашение на мероприятие одиннадцати друзей из френдленты. Получение первого радующего согласия из одиннадцати. Ожидание звонка друга с автомобилем.

11.38 Завершение просмотра новостей. Усталость и недоумение от трёх первых репортажей про Путина, сетование на энцефалитных клещей, восхищение бабушкой из Китая, построившей фарфоровый дом. Вынесение вывода о том, что в России есть только Путин, клещи и обманщики-застройщики. Излишнее и пустое уверение в том, что Брюс Ли всё-таки умел драться. Получение второго радующего согласия из одиннадцати.

11.51 Всё ещё ожидание звонка. Чтение дневника Юнгера, отмечание забавной истории с эксгибиционистом на пляже. Начало дождя. Подтверждение подозрения об игрушечном утреннем солнце.

11.56 Внезапное осознание значительного похудения со вчерашнего дня. Решение поесть плов под шум ливня. Разгорев плова, усиление ливня. Мысль о том, что любая попытка отнести картины Наташи куда-либо приводит к появлению ливня. Озабочение этим обстоятельством.

12.06 Потолстение от съедания плова. Смотрение в окно на последствия ливня. Плавание машин и пешеходов по улицам. Деление людей на тех, кто совершенно сухой и тех, кто вымок до нитки. Рождение классового сознания природным путём. Узнание о том, что дом в Лондоне продолжает гореть, горечь от этого. Вой собаки за окном. Получение третьего согласия из одиннадцати.

12.51 После получасового забытья с мучительным полусном звонок от друга с автомобилем. Выход с картинами из дома, поездка в музей Павла Кузнецова. По дороге к машине звонок от утреннего экзаменатора-коллеги о назначении внепланового совещания в 17.00.

13.12 Перемещение в музей Павла Кузнецова за разговором о межличностных отношениях. По дороге проверка ожидаемого поступления денег в Сбербанк Онлайн, денег пока не поступало.

13.15 Сдача семи картин Наташи работникам музея – со сбивчивым разговором о тёмных и светлых работах художника, его образовании и связях в художественном мире, о портретах и копиях Боголюбова и Коровина. Снятие копии с моего паспорта. Обсуждение возможности поэтических чтений в последний день июня. Оговаривание даты выставки. Воспоминание об оформлении кафе на Блумсдэй в Саратове, объяснение под видом напоминания того, что есть Блумсдэй и кто такой Джойс.

13.30. Попадание в пробку в центре города, вспоминание о том, что не заправлен бак. Получение четвёртого и пятого согласий из одиннадцати. Вихляние по пробкам в сторону ближайшей бензозаправки за разговором о политических реалиях.

14.05. Заправление машины десятью литрами бензина. Созерцание похоронной процессии прямо у ворот ближайшей больницы.

14.21 Прибытие домой. Питие кофе. Удивление отсутствию эротических мыслей. Написание отзыва на курсовую работу про авангардный кинематограф.

14.49 Ушествие в ванную комнату для помытия головы. Получение шестого согласия из одиннадцати. Помойка головы. Допитие почти остывшего кофе с курением сигареты.

15.11 Стремительный выход из дома на зачёт в далёкий корпус. Получение в этот момент условий написания статьи про революцию.

15.13 Вспоминание о том, что забыты распечатанные ведомости социологов, возврат домой.

15.15 Ещё более стремительный выход из дома на зачёт в далёкий корпус уже с ощущением явного опоздания.

15.20 Нелепый побег за троллейбусом по жаре, успевание на троллейбус. Истекание потом в троллейбусе, открытие окна с желанием обдувания из него. Тревожный пролёт по пробкам пожарной машины. Думание про дом в Лондоне. Покупка несчастного билета с разницей в восемь цифр. Проверка ожидаемого поступления денег в Сбербанк Онлайн, денег пока не поступало.

15.34 Прибытие на место вовремя, брание ключа, впускание ожидающих в коридоре студентов в аудиторию, заход в деканат для сдачи распечатанных и взятия новых ведомостей. Получение первого несогласия из одиннадцати. Заход в аудиторию, быстрое выставление зачёта в связи с наметившимся совещанием. Получение во время этого подтверждения приезда Наташи на открытие выставки в музей Кузнецова.

15.54 Отпускание группы студентов, недолгое ожидание последней опаздывающей студентки, которая оказалась красивой. Отсутствие эротических мыслей.

16.00 Выход из корпуса, закуривание сигареты. Прыгание через высыхающие от ливня лужи, созерцание праздных людей.

16.12 Заход в рюмочную, покупка стаканчика вина. Грезящее воспоминание о Греции, желание закончить начатый зимой стих о ней. Отказ от написания из-за того, что стих выйдет очень грустным. Выслушивание новостей об Украине, а также о бессмысленном подарке дорогого узбекского халата завсегдатаю рюмочной. Разглядывание витрины с сопутствующим представлением своего состояния от возможного распития каждого из выставленных там напитков. Просмотр корреспонденции в смартфоне, отвечание на три письма.

16.23 Заказ ещё ста граммов вина. Выслушивание жалоб на сонливость, давление и старость, а также на безвизовый режим в Украине. Вопрос ВКонтакте от давней знакомой об условиях поступления к нам в магистратуру, обещание ответить вечером. Проверка ожидаемого поступления денег в Сбербанк Онлайн, денег пока не поступало.

16.27. Выход из рюмочной с ощутимым подъёмом бодрости, но снова без тени эротики в уме. Курение отдалённо от остановки, разглядывание праздных прохожих. Размышление о названии статьи про революцию.

16.36 Посадка в троллейбус. Делание записей в этот рассказ. Бездумное созерцание кобуры стоящего у поручня полицейского. Вследствие отсутствия эротики в мыслях постановка под вопрос и попытка оспорить бесспорную идею о том, что нахождение среди людей блядует мышление. Компромиссное решение о том, что сегодня реализуется отсутствие среди людей. Зависание на этом. Покупка второго несчастного билета с разницей в три цифры. Получение ВКонтакте диплома о Марселе Прусте с низким процентом оригинальности по показаниям сайта Антиплагиат. Желание получить хотя бы надуманный эротический посыл. Зависание на этом.

16.44 Поспешное выпрыгивание из троллейбуса на нужной остановке с предшествующем толканием полицейского и последующим извинением. Поход в свой корпус университета. Ловля себя на том, что происходит распевание песни устаревшего и забытого исполнителя то ли воля то ли неволя мне без любви даже рая не надо.

16.53 Забегание в пекарню по дороге, покупка пирожка с луком и яйцом, слойки с вишней и капучино. Разглядывание привоза и заноса свежих яиц в пекарню. Вопрос ВКонтакте от двоюродной сестры чем занимаешься, зависание на попытке ответить. Выслушивание детских голосов взрослых девушек, покупающих пирожки. Звонок Илье по поводу как вчера всё закончилось и чем сегодня продолжилось. Сообщение о том, что пишу этот вот рассказ и обещание опубликовать его после полуночи в соцсетях.

17.06 Выбегание из пекарни и стремительный поход на совещание в свой корпус.

17.10 Узнавание пароля для полного аккаунта на сайте Антиплагиат, погружение в учебные планы. Выяснение того, что русской философии везде не так уж и много, а вот этики и эстетики куда побольше. Принятие решений по этому поводу.

17.57 Выход из корпуса с чётким осознанием дежавю. Получение второго несогласия из одиннадцати. Смотрение на искусственное солнце с другой стороны. Поход домой мимо праздных афроамериканцев. Испытывание к их досужести усталой приязни. В одном из общих чатов ВКонтакта приглашение на три дня рождения друзей с выездом на дачу одного из них через две-три недели. Согласие на это предложение.

18.05 Проверка ожидаемого поступления денег в Сбербанк Онлайн, денег пока не поступало. Заход в магазин за сигаретами, израсходование на них последних денег. Ощущение дежавю с усилением вплоть до предсказания того, что купит предшествующий по очереди покупатель.

18.12 Очутение дома, делание записей в этот рассказ. Отказ от распития кофе, желание распития крепких спиртных напитков до полного забвения вместе с осознанием недопустимости подобного поведения вследствие наличия дел, отложенных на вечер. Признание того факта, что ещё не вечер. Нахождение старой коробки с красным вином, раскрытие её и обнаружение небольшого количества вина. Выпитие стакана вина.

18.48 Намерение принятия ванны.

19.39 Ловля себя на том, что никакая ванна пока не принята, зато просмотрена френдлента Фейсбука, поставлено шесть лайков и отправлено два комментария: один со смайлом, второй негодующий. Обсуждение празднования трёх друзей ВКонтакте в общем чате. Ужесточение намерения принять ванну. Вспоминание о намерении попробовать сменить иглу в виниловом проигрывателе для продолжения повторных прослушиваний пластинок группы Дорс.

20.24 Чтение в ванной очередной, 19-ой лекции Финка о человеческом бытии. Обнаружение того, что лекция посвящена переходу от труда и смерти к эросу. Согласие с тем, что эрос нельзя призвать насильно. Размышление над статьёй о революции. Планирование завтрашнего дня. Обнаружение двух лекций по эстетике, одного семинара по эстетике и консультации по эстетике, занимающих время с полудня до пяти. Сетование на то, что роман придётся снова отложить написание романа про невидимку. Прихождение от этого в ярость. Выход из ванны. Приготовление окрошки на ужин. Прослушивание песни устаревшего исполнителя полностью. Получение ясного понимания причины её бездумного исполнения в течение дня.

20.45 Поедание окрошки с восхвалением богов. В порядке продуктивной прокрастинации замечание маленького значка о наличии сериала «Американские боги» по книге Нила Геймана. Начинание смотрения этого сериала.

21.40 Прерывание смотрения сериала и поход в магазин за квасом и картофелем. Полное обнуление карты. На всякий случай проверка ожидаемого поступления денег в Сбербанк Онлайн, денег пока не поступало.

23.05 Нахождение себя внезапно посмотревшим две серии из шести. Страх за случившееся, ускоренное написание отзыва на диплом по Марселю Прусту и курсовую работу про философию живописи. С непременным уверением себя в том, что статья про революцию почти написана.

23.28 Вспоминание о необходимости срочного дописания отзыва на работу по французскому структурализму. Ничего эротического по-прежнему не появляется.

23.47 Освоение преимуществ полного аккаунта сайта по проверке на плагиат. Убеждение в том, что этот сайт страшен для нерадивых студентов. Завершение намеченных отзывов на работы о Прусте и живописи. Подготовка к написанию отзыва о структурализме. Перекур с осуществлением размышлений про статью о революции.

23.57 Беглый просмотр данного текста. Исполнение обещания разместить его в социальных сетях после полуночи. Бессмысленная проверка уже не ожидаемого поступления средств в Сбербанк Онлайн. Окончательное убеждение в том, что сегодня они уже не поступят.

00.00 Полночь.
Первая версии сна - соответственно тут. Вторая - где-то тут же, в ЖЖ (давным-давно)

Снится мне сон (два дня назад уже), как водится – в лучших традициях подобных снов – я живу в родительском доме, на “Стрелке”, не знаю какой у меня возраст, но сотовых телефонов и интернета, естественно, тоже пока нет.
Итак, утро 20-го апреля 2017-го года. Я выхожу на улицу, чтобы поехать встречать в аэропорт Дмитрия Воденникова. А на улице – снега навалило до кучи, выше колен. Никакое такси сюда не доедет. Ну ладно, думаю, спущусь до остановки – а там уж на автобусе. Хотя подозреваю, что на автобусе не успею. Ничего, пока Дмитрий багаж дождётся (почему-то уверен, что у него багаж, точнее – хочется надеяться в этот момент), пока то да сё, тут я и появлюсь.
Дорога по снегу затруднительна, набрал в ботинки сугробов, джинсы вымокли. Но не холодно. Как только показалась внизу остановка, надежда на общественный транспорт мгновенно умерла: к обычной пробке в районе “Стрелки” добавился полный аншлюс. Просто паралич транспорта.
Чёрт, телефона-то ещё не изобретено (ага, уже во сне начинаю угадывать жанр сна), и потому – что остаётся делать? – вот именно, идти пешком до аэропорта, что, к слову, совершенно бессмысленное занятие (однако ж есть в стоиках хоть крупица смысла: по меньшей мере я сделаю, всё что должен и могу в таких условиях, а там уж будь что будет).
Перехожу дорогу и встречаю Виталия Косыхина. Оказывается, он живёт на “Стрелке” (эта встреча – эхо аккредитации, не иначе, то есть: от лукавого).
- Куда, говорит Виталий, идёт Богатов?
- Иду, говорю, Воденникова в аэропорт встречать.
- Ах, восклицает Виталий, у тебя же фестиваль!
- Угу, бормочу я и смотрю на свои продрогшие ноги.
- Ты не успеешь, говорит Виталий с явным намёком.
- Знаю, стоически сцепляю я стучащие зубы, а что делать (вопрос, понятное дело, риторический).
- Я знаю, что делать, отвечает на риторический вопрос Виталий, айда ко мне забежим. Я же тут вот живу (и показывает на дом, где он, понятное дело, никогда не жил).
- Я не успею в аэропорт, настаиваю я.
- Я и говорю, что не успеешь, говорит Косыхин так, как может только он, вот и идём ко мне, поддадим по коньячку, тут глядишь и пробка рассосётся.
Гляжу на пробку с сомнением – никто никуда и ничего рассасывать не собирается.
- А, чёрт с ним, говорю, пойдём.
По дороге Виталий убеждает меня, что, если я пойду пешком, то всё равно свалюсь (как сказал бы Юра Щёкотов: “то мне идти ещё часа четыре”), а так – транспорт поедет и я точно так же бессмысленно, но уже более комфортно выполню свою стоическую миссию.
Следующий план сна: мы у Косыхина, допиваем десятую (или какую там) бутылочку коньяка 0,1.
За окном ранняя зимняя ночь. Это двадцатого-то апреля. Пробка стоит, как стояла.
Я понимаю (с грустью, без паники, видимо - старость), что фестиваль я просрал. И ничего с этим не сделаю.
На этом просыпаюсь.
Сегодня начинаем.
Мне чрезвычайно трудно говорить о том, о чём я сейчас собираюсь сказать. Связано это не только с тем, что передо мной “горячая тема”, злободневная, ссорящая людей, достойных дружбы и объединяющая недостойных. И не только с тем, что я должен в этом “споре о Хайдеггере” занять какую-то “позицию”. Что касается последней, то этот polemos меня не вынуждает метаться между аргументами, поскольку, во-первых, своя позиция мне давно известна, во-вторых, никакого спора собственно и не происходит, и, в-третьих, происходи он, ни одна из его возможных сторон не может меня удовлетворить. Трудно говорить, потому что, не желая высказываться на эту тему, я накопил такое множество аргументов и наблюдений, что хватило бы на книгу, которую, конечно же, писать я ни за что не стану, ибо более достойное написания ждёт моего времени. Трудно говорить ещё – и в первую очередь потому – что неизвестно, кому говорить. Вооружившись поверхностными аргументами, некоторое сообщество “нападающих” радостно избавляет себя от необходимости быть внимательными и вдумчивыми; другие, растерянные (их на самом деле куда меньше, если не считать “дугинцев”, но их по определению не считаем), пытаются выступить не на своём поле, опуститься до пустой и запоздалой дискуссии в стиле Виктора Фариаса, не находят слов, путаются и стараются защитить то, что в защите не нуждается. Не нуждается потому как то, чтό защищают малочисленные сторонники Хайдеггера, нападению и не подвергается: те, кто нападают с аргументами “он против евреев и фашист” просто не ведают о существовании иного измерения в творчестве Хайдеггера. И, во-вторых, те, кто ведают о нём, прекрасно понимают, что философия в защите не нуждается. Это, что называется, для злободневности. А теперь о серьёзном.

"Санитары леса" и "падальщики"


Разоблачители всего и вся мне всегда и нравились, и не нравились. Нравились они мне потому, что их мышление куда более остроумнее, внимательнее и тоньше, чем у тех, кто просто что-то отстаивает любой ценой, не желая ничего слушать. Скажем, с этой позиции Фрейд просто гений, чего стоили недоумённые взгляды буржуазных барышень, которые слышали от него про себя “истинную правду”, столь неожиданную и бередящую. Или Ницше с его “Генеалогией морали”, показавший случайную и сугубо историческую, безо всякого “высокого” смысла природу “добра и зла”. Или Маркс, который продемонстрировал, что это не капиталисты владеют капиталом, а совсем наоборот. Или Витгенштейн, ставящий в тупики своими “детскими” примерами всезнающего джентльмена Рассела. Все эти (и не только эти) мыслители, что называется, “внесли огромный вклад…”, а если говорить технично, то трансформировали культуру так, что она никогда уже не будет прежней. Нравится нам это или нет. Они заставили с собой считаться – разоблачая, они делали что-то ещё, они создавали новые смыслы.
Не нравились мне разоблачители потому, что, встречая любое разоблачение в жизни, я видел людей, которые останавливались на разоблачении, ничего не создавая. Не веря в то, что такая позиция может быть достаточной, я старался им подыграть, рассматривая их роль как своего рода “санитаров леса”, критиков в кантовском смысле “очищения, расчистки места под фундамент нового, небывалого здания”. Но, если продолжить лесную метафору, большая часть из них оказывалась просто падальщиками (для детей часто падальщиков представляли санитарами, действует смягчающая метафора). Теми, кому доставляет удовольствие разоблачение как таковое, теми, кто зависит от реакции – и больше не делает ничего. Если угодно обратиться к приведённым примерам, то Фрейд в таком случае бы просто смущал и оскорблял женщин, ни о чём больше не думая, Ницше бы поджигал церкви и наблюдал за реакцией прихожан (подобным образом его пытались увидеть уже в ХХ веке), Маркс поджигал бы дорогие джипы, Витгенштейн бы на учёных собраниях всегда лишь замахивался кочергой, неся при этом полную околесицу. К счастью, дело с перечисленными персонажами обстояло не так, даже если их “сторонники” упрощали их учения под стать своим способностям и образованию.

Отступление о хайдеггерианцах


Кстати, о “сторонниках”. Стараясь ответить себе на вопрос, на что именно нападают разоблачители Хайдеггера, я искренне не мог найти ответ. Наивные версии ответов не “работали”. Хайдеггер умер, поэтому не на него. Да, есть заинтересованность дюжины человек в немецких университетах (возможно их гораздо больше, но не так, чтобы раздувать мировую шумиху), желающих изгнать своих коллег-хайдеггерианцев с их должностей, дабы занять их самим. Репатриации и компенсации евреям Германией уже выплачиваются. Кто остаётся? Хайдеггерианцы, сторонники Хайдеггера. И вот тут да, их действительно можно было поделить на разные группы, но как бы не выплеснуть с водой и ребёнка. Хотя, судя по тенденции, никакого ребёнка там не было, в “Чёрных тетрадях” так, мол, и сказано.
Людям, пришедшим к Хайдеггеру при занятии какой-то философской темой, все эти разоблачения ничего не скажут, поскольку философская тема (время, бытие, техника, история философии, искусство, античность) никуда не исчезнет, даже если все книги Хайдеггера сожгут, а “Чёрные тетради”, приравняв их к “Моей борьбе” оставят в доступе только для исследователей. Для этих людей Хайдеггер – коллега, помощник, друг, указующий на путь, который он прошёл сам, знакомящий нас с особенностями этого пути – либо для того, чтобы его пройти, либо для того, чтобы никогда по нему не ходить, но, в любом случае, коллега, которого волновало то, что почему-то волнует этих людей сейчас.
Другие, которых, как говорят, большинство среди “хайдеггерианцев”, но как о более или менее организованной группе я ведаю только о “дугинцах”, преследуют свои цели с совсем не философскими предметами, пользуясь притягательностью хайдеггеровской риторики. Пожалуй только тех, кто “подсел” на риторику Хайдеггера, ничего в ней не смысля, может отпугнуть общественный шум про “имманентный национал-социализм” (но он, что понятно, ещё большее количество менее понимающих и думающих привлечёт). Однако, стоило ли затевать всю эту шумиху для того, чтобы переманить на свою сторону, не дать пропасть в геенне хайдеггерианства, где скрежет зубовный и тьма внешняя тем, кто, ничего не смысля, просто тащится за привлекательной риторикой немецкого профессора? Вряд ли. Поэтому наивные ответы не работают. Дело в другом.

Рессентимент как средство социализации


Чуть позже я научился игнорировать разоблачителей, внимательно их выслушивая, но лишь затем, чтобы дождаться – что они хотят сказать дальше, что они утвердят на этом очищенном пространстве? Поэтому я с радостью соглашался с их аргументами. Как правило, на перечислении этих аргументов дело и заканчивалось. Об этой достаточности разоблачения в своё время написал Слотердайк “Критику цинического разума”. Однако, думается, что тут дело не в том, что мы все стали такими циниками. Желая сэкономить своё время и внимание редкого читателя этой заметки, я обращу внимание только на два аспекта, которые мне кажутся чрезвычайно важными. Первый из них касается социализации через рессентимент, а второй – конструируемого представления о “большинстве”.
Внешняя угроза всегда объединяет тех, кто в мирное время находится в ссоре. Когда появляется неместный, то местные гопники очень быстро ощущают единство. В сентябре (дата важна), выходя с очередной лекции две девочки-первокурсницы (курс важен) ведут такой краткий диалог: “Я ничего не поняла” – “Я тоже” – “Ерунда какая-то” – “Вот именно”. Что произошло? Никакой информативности, зато - попытка обрести новую подругу в неизвестном коллективе. Эта цель достойна себя настолько, что может осуществляться любой ценой. Любой. Возможно, каждая из них в душе понимает, что лекция не такая уж и пустая, но какая разница, если, поддерживая подобный диалог, можно сблизиться и найти товарища?
Кажется, что шум вокруг Хайдеггера позволяет некоторому сообществу, которое не ведало о том, что оно – сообщество, идентифицировать себя, даже если добрая доля участников этого сообщества ради социализации переступает через себя же: зато какой угар, какая общность, как здорово и – самое главное: легко – критиковать. Этот процесс объединения я и называю социализацией любыми средствами, даже посредством мстительности, злорадства и нанесения обид. Впрочем, не стоит об этом долго распространяться, все выходцы из обычных советских школ знают об этом способе. Более того – многие в нашей стране не ведают об иных способах вовсе.
Подобная социализация создаёт очень простой способ опознавания “своих” (подобно тому, как подсевшие на риторику Хайдеггера хайдеггерианцы тоже легко узнают друг друга). В самом деле, почему бы не представить себе, что назрела среди образованных людей некоторая группа людей, знающих о Хайдеггере или слышащих о нём хотя бы на лекциях по философии, которым уже недостаточно лайкать друг друга ВКонтакте, встречаться в хипстерских кафе, заниматься случайным сексом и для которых нужен какой-нибудь признанный обществом повод для выявления друг друга в качестве содружества? Пусть это будут “Чёрные тетради”? Пусть, почему бы и нет.

Конструируемое “большинство”


Хайдеггер, говоря о “людях” (в переводе Бибихина) или “некто” (в переводе Михайлова), в общем – о das Man, вводит этот экзистенциал в качестве базового. Подлинность обретается там, где уже присутствует – в качестве априорной формы - феномен “людей”. Мы его экстериоризуем, хотя он – в нас, он нам просто необходим для собственной идентификации. Говоря проще, каждый из нас может найти в себе (в любое время) представление об устройстве мира в целом, а также – о том, кто его населяет в частности. Другое дело, что мы обычно это не эксплицируем, оставляем в смутном состоянии. Однако, действуем мы как мы всегда с этой ориентацией на это самое “большинство”. Оно используется нами сугубо негативно – мы не хотим быть такими как они (в хорошем и здоровом нашем расположении), иногда положительно – мы хотим затеряться в людях, стать как все (в случае скверного положения наших дел). В любом случае, это большинство, эти “люди” не существуют нигде, кроме как в нашем воображении (или, если угодно, бессознательном). Благодаря тому, что они в нас находятся, мы, кстати, можем воспринимать других – например, как тех, кто нам нравится, а кто нет, кто “нормальный”, а кто – не очень.
К чему я тут завёл эту пропедевтику азбучных истин? Да к тому, что с позиции шумящих о “Чёрных тетрадях”, если представить, что их действия осмысленны, получается очень интересное представление о “людях”, занятых Хайдеггером. Попробую его набросать. Если мы предполагаем, что новости о “евреях” могут быть шокирующими, то “люди”, занятые Хайдеггером до означенной публикации 94-96 тт. ПСС – чрезвычайно наивные и будут заниматься Хайдеггером только до тех пор, пока не придут другие люди и не скажут, что это плохо и так нельзя. Только в этом случае есть смысл приходить и говорить, что так нельзя и это плохо (что и делается).
Это “люди”, которые никогда не слышали ни о “Жаргоне подлинности” Теодора Адорно (нападающего, кстати, не столько на Хайдеггера, сколько на хайдеггерианцев), ни о работе Пьера Бурдьё, ни о Викторе Фариасе. Конечно же, они не читали “Анатомию скандала” Франсуа Федье, “Дело Хайдеггера” Владимира Бибихина и даже апологические выдержки Жака Деррида. Или, точнее, это такие “люди”, которые, может быть, всё это и знают, но готовы расстаться со своим знанием перед объявлением о “новых обстоятельствах” (которые не новы с 30-х гг. ХХ века). То есть, эти “люди” готовы проигнорировать мысли Адорно, Бурдьё, Фариаса, Федье, Бибихина, Деррида и других, если только явятся новые разоблачители с нулевым символическим капиталом, зато со скандальными новостями.
Это, кстати, значит, что эти “люди” (занятые Хайдеггером) такие же как все остальные “люди”, то есть готовы бросить свои увлечения, подавшись на очередную злободневную новость. То есть у них нет никаких увлечений на самом деле, потому что они готовы обсуждать информационный вброс (точнее: выброс), забросив все свои дела, отказавшись от предиката “свой”, они готовы “чужое” сделать своим, разругавшись с друзьями и близкими (кажется, я перегибаю палку, но сообщество “Фейсбука” демонстрирует – это не утопия, а самая что ни на есть реальность).
И таких “людей” – большинство, иначе не стоило бы шуметь.
Каждый может продолжить этот ряд, если понял принцип. Я же в завершение хочу перевернуть схему и спросить: а кто эти люди (уже без кавычек, поскольку эти-то конкретные), для которых большинство – такое, как я описал? Или, точнее. что за сила заставляет этих людей формировать свою идентичность за счёт придумывания подобного “большинства”?
Если этот вопрос понятен, то цель моего высказывания достигнута, и, наверное. понятно, почему в самом начале я сказал, что никакого спора на самом деле не происходит и происходить не может, поскольку эти конкретные люди - на глазах у остальных - формируют свою "подлинность" за счёт такого вот придуманного и наивного das Man. Занятые Хайдеггером чуют тревогу, но не за Хайдеггера, а за то, что - когда эта идентичность будет сформирована, - появится на интеллектуальной арене некоторый новый персонаж, и вряд ли он будет заниматься Хайдеггером. Хайдеггер - это так, для разминки.
1. Голова

Ну и зачем я вчера протрезвел? Раньше были рядом друзья, которые говорили мне: не ходи туда, не трезвей, там уже ничего не осталось. Когда я пытался выпытать у них, что же они имеют в виду, то некоторые даже прятали глаза, и мне это казалось странным. Впрочем, выслушивая от них про ужасы тамошней жизни, я воспринимал всё более-менее адекватно, то есть попросту забивал на всё это мямленье и переминание с одной фразы на другую. На ногах из нас и так никто особо не держался, но так и к чему нам? Бывало, сядем на диване – и беседуем. Надо заснуть – засыпаем, и даже собеседник не обижался, потому как попросту не замечал. Потому как все мы хоть и были внимательными, но всё же тактичными.
А теперь вот никого не осталось – кто умер, кого смыла житейская волна, кто-то даже вышел туда. Я тут искать их не собираюсь, как и трезветь не собирался в общем-то. Просто случайно всё это вышло. Но факт налицо: я вчера протрезвел.
Первым моим порывом было, конечно же, уйти обратно. Прождав часа три, пока кто-нибудь мне в этом поможет, я так никого и не дождался. Поэтому решил потихоньку, на свой страх и риск, из дома выбраться. Положил свою свинью-копилку в портфель и вышел.

2. Шейка

Поначалу мне показалось, что ничего особенно не изменилось, дома всё те же, хотя и облезли. Пригляделся: нет, не облезли. Это их наоборот, так новой краской покрасили. Деревья правда зачем-то спилили, пеньки оставили, ну да ладно. Может у них победили незелёные тут, которые деревья не любят. Собак бездомных тоже не заметил.
Машин стало больше. Причём все они не едут, и не едут по двум причинам: либо они везде припаркованы, даже запаркованы так, что от тротуаров уже ничего не осталось и приходилось петлять, задевая задом зеркала, которые этот зад должны были разглядывать, либо не ехали эти машины, потому как на дорогах пробки сплошь и рядом. Я такое раньше только в фильмах американских видел, в видеосалонах, где на один видеомагнитофон и цветной телевизор набивалась уйма народу, вход за рубль: садились на пол, на табуретки, молодёжь как водится друг на друга. А теперь, мать честная, всюду всё стоит, водители в носах ковыряются, другим водителям молнии ненавистных взглядов мечут, но упорно сидят и ждут.
Я бы тоже подождал, мало ли чего, может что будет, но так у меня машины-то нет, и не надо мне. Мне надо обратно. А для этого надо у прохожих каких-нибудь немашинных, мирских спросить: где это самое мне найти, что меня вспять телепортирует, туда, где уютно и человечно.
Жду на перекрёстке, смотрю на мужчин трезвых в машинах и диву дивлюсь – сколько же и вправду народу протрезвело, и зачем спрашивается? Чтобы сидеть на жаре в железных коробках и соседей своих ненавидеть? Я даже стал от волнения прохаживаться взад вперёд около одного джипа, пока меня оттуда мордоворот не прогнал.
Я отошёл и пешеходов жду. Ох, где эти золотые времена, когда улицы для пешеходов были? О, суета сует, наверное, в середине века девятнадцатого, но я это только предполагать могу, поскольку тогда ещё в запой не входил. Меня тогда и не было, и мордоворота этого не было.

3. Спинная часть (корейка)

Вдруг, вижу: бежит. Причём бежит трезвый, что сразу видно, без воодушевления и цели бежит, изнурительно, будто его кто заставляет. Прямо как те в своих машинах сидят, так и этот бежит. И разницы между ними ну никакой нет вообще. В спортивном костюме странного покрова бежит, будто штаны отвисли как-то или кучу наложил в них. Я к нему было обратился, а он невежливо мимо пробегает, и будто меня не существует. И точно, никакого духа от него, никакой душевности в нём. Только душок пота и дезодоранта, но эти-то снаружи, а внутри что? Странно, подумал я, но ничего, другого подожду.
Смотрю: ещё один бежит, такой же. Будто их клонировали. Трезвый, вонючий, уставший и в штанах куча дерьма болтается. Причём в ту же сторону. Пытаюсь припомнить, что же там находилось раньше? Да ничего, речка там великая русская, и городу конец соответственно. Тут я уж встал посреди тротуара и путь ему перегородил. В общем-то, это несложно сделать было, поскольку повсюду машины и так понатыканы. Глядь, заметался человек, и уже на другую сторону улицы поглядывает. Я к нему обратится уже вознамерился, а он всё же меня плечом толкнул и ни слова не сказал. Нет, это ни в какие ворота, простите меня, конечно. Заметил я у него, правда, наушники в ушах и понял, что не слышит он меня.
Интересно, что он там слушает? “Первую” Дворжака или сразу уже оригинал, “Пятую” Бетховена? Или под ноктюрнами Шопена так изнуряется? Нет, судя по нему, это Штокхаузен, не иначе. Ладно, думаю, беги. Я бы от этой музыки тоже изнурился.

4. Вырезка (филе)

Но третьего я поймал. Поначалу у меня была догадка, что это первый или второй круг сделал вокруг здания, и сюда же. Но догадку я эту отсёк, люди ж не лошади кругами бегать чтоб. Наушники на нём огромные, потому я руками замахал над головой крест-накрест, мол, стой, причаливай. Он меня заметил, скорость начал сбавлять и в метре остановился. И какая поразительная вещь: у него духа и так не было, а тут, когда его остановили, духа ещё меньше стало, будто в минус ушёл. Думаю, отдаст сейчас кони, надо бы побыстрее спросить, парня не мучить.
Куда или к кому бежишь, говорю.
Никуда, отвечает, и весь такой запыхавшийся.
Может, гонится кто за тобой? Так ты погоди, вместе отпор дадим.
Нет, говорит, не гонится никто.
А зачем? - спрашиваю.
Просто, отвечает, чтобы бегать.
Хм, говорю я.
Это говорит, чтобы здоровым быть, радостно так говорит.
А ты, что, болеешь? – ну, сочувственно к нему так, не люблю в чужую душу влезать без подготовки и насухо.
Нет, как раз поэтому и здоров, отвечает, пополам согнулся и улыбается, насколько можно улыбаться через отдышку.
А из наушников негры поют, даже не поют, а ругаются хором.
Это на тебя негры что ли матюкаются, спрашиваю. Что ты им-то сделал?
Нет, говорит, на тебя. И на таких как ты.
А почему же они про меня тебе кричат, спрашиваю.
Он даже отвечать не стал, спрашивает: Тебе чё надо-то? Мужик, будь счастлив и люби прямо сейчас, понял, или по шее получишь? Мотхер фуцкер, как тебе такой расклад?
Я, собственно, хотел узнать, говорю, где у вас тут живительные для души напитки можно достать и прям сразу чтоб, скорее.
Он недобро так усмехается, на меня сверху вниз смотреть начинает (а ему трудно, он на полголовы ниже) и говорит: Ты зато, смотрю, торопишься.
Тороплюсь, отвечаю, ещё как тороплюсь, даже не представляешь как.
Алкоголик ты проклятый, вот кто, говорит.
Хотел было сказать ему, что он здоровяк проклятый, но смолчал – не похож он на здоровяка.
А он продолжает: мол, у нас тут здоровый образ жизни сейчас, ты из какого подвала вылез.
Из подвала души человеческой вылез я, отвечаю.
Проще говори, говорит. А я тебе поясню: пить вредно.
Ух ты, говорю, надо же.
Вот-вот, радостный такой весь, светится, резюмирует стало быть.
Ну а магазин-то где?
Да вон твой магазин, иди быстрее, пока мы не закрыли их все.
Кто мы, спрашиваю.
Здоровые и трезвые люди, без вредных привычек, заботящиеся о будущем нашей великой нации, отвечает.
Ни хера себе, говорю, это вот эти вот злые люди в машинах и ты, потный такой, которому негры матюки в уши орут, нация что ли?
Ну уж не ты точно, говорит, наушники надевает и, глубоко вдохнув, дальше бежит.

5. Окорок (задняя нога)

Тут я понял, что я не нация и быть ею не смогу. В недобрых и смятённых думах иду к магазину. Мимо машин иду, меня бегуны обгоняют. Магазин новый, такого ещё не видел. “Кувалда” называется. Закрыт, объявление висит: “Согласно решению депутатов нашей великой и здоровой нации, сегодня, в день гранёного стакана, а также в траур по американским деловым центрам, алкоголь на территории области и города не продаётся”.
Так, интересно. Сразу такие обилие новостей, что надо бы всё тщательно проанализировать. Во-первых, я узнал какой сегодня день: день гранёного стакана, у меня таких ещё семь с половиной дома осталось. То есть начало сентября, кажется. Во-вторых, у нации есть депутаты. Интересно, они в машинах или бегают? В-третьих, что-то случилось с американскими деловыми центрами. Интересно, а Америка-то вообще осталась? Вот геополитические вопросы необходимо решать в первую очередь. Гляжу: рядом с моим закрытым магазином открытый банк. Синего цвета весь (вот ведь ирония), “Сборбанк” называется. На входе охранник курит. Трезвый, но курит, следовательно, великой нации принадлежит лишь частично.
Милостивый государь, спрашиваю, у меня к вам пару вопросов.
Душа его истомилась, видать, и вместо того, чтобы прогнать меня, смотрит на меня так, будто родственную душу заприметил: Да, говорит, внимательно вас слушаю, сударь.
Чтобы не впадать в недиалектическое противоречие, ибо оно не продуктивно, как говорил Ленин, хочу узнать: где рядом можно алкоголь купить сегодня и что с Америкой сталось в то же самое время?
Он глубоко задумался, аж вторую закурил.
Меня, говорит, могут уволить за такой долгий перекур, но вопросы ваши, сэр, чрезвычайно важны, и я чувствую душу вашу как свою. Давайте начнём со второго вопроса, поскольку он людей наших волнует больше всего. Они даже ночами не спят, не пьют и не едят…
…А бегают и в машинах сидят, дополняю я.
…вот именно, продолжает он, вот что значит иметь дело с понятливым человеком, а всё это творится с ними потому, что они не могут решить: существует Америка или нет. Так вот. Она и существует, и не существует. К этому выводу, уважаемый господин, я пришёл на основании просмотра новостей на различных каналах, а также в результате своих глубочайших размышлений, и с гордостью замолкает.
А что у них с деловыми центрами, спрашиваю.
А нет у них деловых центров, отвечает.
А где же дела центрируются, изумляюсь.
Да на нашей земле, на той самой, на которой вы стоите, мсье.
Я сразу уважением к земле проникся, под ноги глянул с неловкостью. Слева от правой ноги – дерьмо собачье, справа от левой – человечье, а позади, в расщелине от вздутого асфальта – дохлые птица и кошка. Причём вред им смертельный причинил кто-то третий. А я стало быть в самом центре этих дел стою.
Ясно, говорю, дух земли я почувствовал.
Вот то-то и оно, говорит.
И мы в честь этого не пьём?
Некогда нам пить, говорит, тут же центр дел всех вздымается, человек-сан.
Ясно, отвечаю и гордость испытываю, а выпить-то как?
А теперь, херр доктор, к вашему второму вопросу, стало быть, приступаем. Как за наш “Сборбанк” повернёте, идите шесть километров до ближайшего спального района.
Какого района, уточняю.
Спального, дарлинг, отвечает.
Там спят?
Никто там не спит, ибо бдит страна наша.
Да, понимаю, говорю и снова под ноги смотрю.
Будут там пивные магазины, которые вполне удовлетворят ваши потребности мирские и горние.
Спасибо, сударь, отвечаю.
Не за что, говорит.

6. Лопаточная часть (передняя нога)

Шесть километров, когда в душе сухо, а под ногами – грязь, это ещё то удовольствие. Хорошо, что пробка стоит на дороге, иду, людей за стёклами разглядываю, уклоняюсь от тех, кто бежит. Много ли, мало ли, дошёл я до высоких, одинаковых и уродливых домов. Между ними заброшенные детские площадки, в которых старики сидят со старухами.
Я спросил у них про магазин пивной, они руками замахали, мол, не слышим.
Я громче спросил, они меня услышали, поняли и взгрустнули.
Это, говорят, тебе ещё дальше надо.
А тут разве не спальный район?
Тут, говорят, район усыпальный.
Как это, спрашиваю.
Ну, говорят, сорок лет назад был тут новый спальный, мы въехали сюда молодые, детей нарожали, садиков понастроили и школ. Дети наши выросли, нас тут оставили. Вот мы и ждём тут, когда подадут лестницу в небо. Просим у депутатов нации, чтобы школы, которые мы сами строили, нам под крематории оборудовали.
Я не знал, что им ответить. Надеюсь, говорю, что депутаты нации вас услышат.
Мы тоже, говорят, но это вряд ли. Им в уши негры матюкаются.
Это я знаю, отвечаю, а где же новый спальный район?
А, это там, где наши внуки живут. Там-то раньше крематорий и был, но его в школу оборудовали, сразу узнаешь: труба такая высокая и школьными учебниками пахнет, потому что внутри ещё и пиво варят. Тебе надо пройти, говорят, ещё столько же вон туда, и поначалу ты в другом спальном районе окажешься, в котором наши дети живут, а только потом уж тот будет, куда внуков они своих поселили. Внуки сейчас плодятся безбожно, потому что им депутаты нации обещали денег давать за каждый приплод.
Ясно, говорю, звучит не очень. И что же, там пиво продают?
Да, внукам, говорят, им и продают.
Да они ж маленькие ещё, или уже нет уже, интересуюсь.
Сейчас пиво и наркотики только маленьким и продают.
Ясно, говорю, интересно и непонятно, но ясно.
Поблагодарил я их и отправился из усыпального района в спальный.

7. Грудинка

В районе детей на стенах всюду матюки написаны, средь них имена депутатов нации и клички негров. Тут я никого не видел, только один мне из окна тридцать восьмого этажа крикнул: мол, не боишься тут ходить?
Чего, кричу ему в ответ, мне бояться-то?
Ух ты, кричит, ты герой и показываешь пример.
Какой пример, кричу.
Хороший, кричит, я сейчас тоже тогда, раз ты не боишься, перестану бояться и за хлебом схожу да мусор выброшу, а то полгода уже воняет тут.
Я плечами пожал и дальше пошёл. Район внуков узнал сразу: дома ещё выше, ещё одинаковее и уродливее. Покрашены в цвета детских неожиданностей и поликлиник. Всюду торговые центры гигантские, машин столько, что ступить негде. И всюду бабы с колясками. Бабы весёлые: кто с пивком, кто с водкой. У всех коляски на троих детей сразу, а в них по пять младенцев понапихано. У каждого младенца чипсы в руках и телефоны. Младенцы другим младенцам в соседние коляски позванивают: мол, чё делаешь, где ты? А те им то же самое: где ты, чё делаешь? Деловые младенцы и весёлые бабы. Мужиков рядом никаких нет, а потому мне даже немного страшно стало.
Где, уважаемые мадам, у вас тут пива можно купить, спрашиваю.
Иди нахер, говорят.
Как это нахер, оцепеневаю я.
Мы, говорят, не мадам, а мадмуазели. Причём все.
Так это меняет дело, говорю, что ж вы сразу не сказали. И улыбаюсь им.
Они тут все подбоченились и флиртовые позиции заняли. Одна, у которой четыре коляски по сторонам стоят, аж юбку задрала. Я глаза отвёл и спрашиваю: а где ж мужики ваши?
Нам мужики не нужны, говорят, мы все бабы деловые и сами справимся.
Война может была какая, думаю, а сам спрашиваю: а вы не вдовы случаем?
Какие мы тебе вдовы, алкаш старый, кричит на меня та, у которой полторалитровый то ли спрайт, то ли спирт, то ли наполовину того и другого в одной руке, а в другой коляска, а в коляске младенец с её сигаретой играет, пока мама ругается.
Мы, говорят остальные, молодые и перспективные девушки.
Интересная у вас перспектива, говорю, похлеще чем у Брейгеля.
У кого, спрашивают.
Да так, говорю, художник один.
Актуальный, интересуются.
Ещё какой, отвечаю.
Какой вы интересный мужчина. А вы не женаты, говорят.
Не больше чем вы замужем, отвечаю, и, возможно, даже поменьше.
Тут они все ко мне подступаться начали. Коляски двигают в мою сторону, младенцы орут по телефонам друг на друга, сигареты дымят. Так, думаю, сейчас Данте начнётся, надо бы убираться поскорее.
А мужья ваши где, спрашиваю.
Мы не были замужем, кретин, говорят, и хоть ругаются, но флиртовать продолжают.
А как же вы всё это породили, спрашиваю.
Аист нам принёс, отвечают, и в капусте нашли. А мы счастья хотим и любви.
Хорошо, а где магазин пивной, говорю.
Там, говорят, и рукой машут за спину свою.
Я понял, что через них не пройду и пошёл в обход. А они в ответ меня обругали, похлеще негров.

8. Брюшина

Магазином была однокомнатная квартира первого этажа. Над входом красовалась вывеска “Крематорское пиво”. Возле были припаркованы коляски (я насчитал ровно чёртову дюжину) с младенцами. Младенцы беспрестанно говорили по телефонам, а потому на отсутствие мам внимания никто не обращал. Я зашёл внутрь. Там столпилась уйма мам, все покупали по шестнадцать литров тёмного. По радио ругались негры. Стоял удушливый запах женских духов и пота, перебивающий не менее удушливый запах пива. Я достал из сумки свинью-копилку и хотел её уже разбить, как они все завизжат!
Ой, какая миленькая свинья, говорят, не разбивай её.
Она же лучше котят в контакте, говорят.
Это хендмэйд, говорят.
Подумаешь, я сама такую связать из макраме могу, говорят.
Продай её нам, говорят.
Даже продавщица пиво наливать бросила, на прилавок взобралась, по-ирландски приплясывать начала и кричать, что отдастся за эту свинью-копилку, а, впрочем, даже без неё тоже отдастся.
И все остальные ко мне подступают.
Уйдите, говорю, я не принадлежу к здоровой и великой нации, никуда не бегу, негры на меня не ругаются, машины у меня нет и детей я вам тоже делать не буду.
Им всё равно, продолжают подступать.
Так, говорю, послушайте меня.
Они остановились, начали слушать.
Тут, говорю, последние мои деньги. Я туда скидывал из карманов штанов мелочь в течение ста лет, так что, возможно, там царские деньги ещё есть, которые даже “Сборбанк” засмеёт.
Винтаж-винтаж! – завопили они, но я их снова остановил.
Но, продолжаю, мне, уважаемые мадмуазели, нужно пива. Хотя бы до завтра, пока все не перестанут сочувствовать тому, что деловые центры из Америки теперь на нашей земле вздымаются. Тогда уж я точно прикуплю что-нибудь покрепче, и вы меня ещё сто лет не увидите.
Ты настоящий Брюс Уиллис, кричат, даже Стетхем, перебивают, нет, Ди Каприо с “Оскаром”, настоящий карибский пират и Алиса в стране чудес, кричат, и футболист ты наш, задорого проданный, левый нападающий, добавляют.
Поэтому, продолжаю, я могу не бить эту свинью-копилку, и отдать её вам всю как есть, но дайте мне литра четыре пива.
Тёмное бери, кричат.
Мы любви хотим, кричат, и счастья.
Светлого, говорю, и такого, чтоб не сильно мочой отдавало.
Мочой крафтовое лучшее отдаёт, тут такого не продают, одна говорит.
Вот и прекрасно, отвечаю.
Продавщица на пол спустилась, пива мне наливать начала. Я к прилавку придвинулся, свинью над головой держу, мало ли чего. Продавщица бабам говорит, что свинью себе заберёт, а мне шепчет, что отдастся, как и было обещано, мол, слово моё закон. Бабы завизжали, стали говорить о несправедливости: свинья теперь общая, и я тоже их, общий. Мол, демократия в стране, давно пора понять, и удивительно, что выборы тебя, дуру старую, ничему не научили.
Я вижу, что спорить бесполезно, поэтому со всем соглашаюсь. Беру одной рукой пиво, другой ставлю свинью на прилавок, и пока они все кинулись к прилавку, потихоньку ретируюсь. Продавщица лишь вслед неуверенно, но страстно так спрашивает, что через гул не разобрать: чипсов, там, или рыбки может?
Оказавшись снаружи, долго ждать не стал. Детей было уже пятнадцать, и я понял, что дети размножаются сами собой. Это сразу и аист, и капуста, и благоприятный воздух, и справедливый общественный строй, и экономический достаток, и крематорий школьный, и школа крематорская, и дерьмо в разломах асфальта. Всё сразу и сказывается. О, чудо! – вскричал я и побежал к дому.

9. Рёбрышки

Мимо мелькали дома спального и усыпального районов. Благообразные старики приветливо помахали мне рукой, несмотря на то, что я не смогу переделать заброшенные и пустые школы в тёплые и столь маняще шипящие крематории. Я ловко увёртывался от бегунов, лавировал между стоящих машин. У “Сборбанка” курил уже другой охранник, помоложе и с меньшим сочувствием, но тоже меланхолик.
А где тот, прежний, спрашиваю.
Уволили, говорит.
За что, спрашиваю.
Ни за что.
Это как бегают ни для чего и рожают, спрашиваю.
Типа того, говорит.
Как же так, растерялся я.
Вот так, говорит, если у банка денег мало, то надо их всем пересчитать ещё раз, чтобы больше стало. Если больше не стало, то увольняют того, кто не умеет считать выгодным для банка образом. А охранника выгнали за то, что никто банк не ограбил. И потому нельзя списать всю недостачу на ограбление.
Так ведь денег больше не станет, если их пристальнее считать, говорю.
Эх, старик, иди куда шёл. Ты что, не знаешь, что у нас наука реформировалась и поэтому теперь мы открыли новую математику для нашей великой нации. Со своими законами и теоремами. В этой математике числа прибавляются или уменьшаются в зависимости от того как на них смотрят. Это называется, говорит, квантовая математика. Американцы у нас её украли, но никто с украденным разобраться так и не смог там. Её нынче менеджерам преподают. Лучшими менеджерами становятся те, кто в элитной школе-крематории учился. И надо ещё, чтоб они в себя верили. Верить в себя – это значит верить, что именно твой пересчитывающий взгляд увеличит деньги хозяину, а не преуменьшит. Это называется новой, великонациональной интерпретацией теоремы Ферма. Все остальные интерпретации придумали иностранные агенты и террористы.
Ух ты, говорю, не знал, что так бывает.
И не так ещё бывает, говорит, тут деньги продают, кстати. Не хочешь купить немного?
Нет, не надо мне. У меня денег нет, чтоб за деньги платить. А ты сам кто? Менеджер? – спрашиваю я у охранника.
Нет, я сам математик. Но не новый, а старый, говорит. Учился, пока наш университет из системы образования не отчислили. За неуспеваемость.
А сейчас бегаешь или как, с сомнением на сигарету в его руке поглядываю.
Нет, я марширую, говорит.
Зачем, удивляюсь, куда?
Сейчас вся страна, старик, поделена на два актуальных лагеря, отвечает. Ты, например, ни к одному не принадлежишь.
Хорошо, говорю, а два других какие?
Те, что бегают и те, что маршируют, отвечает.
Ну, с бегуном я уже имел дело, говорю. А марширует-то кто?
Мы маршируем, “Дорогая Клавдия”. Когда бегунам сил девать некуда станет и они захотят бегать не просто, а за кем-то, когда поймут, что они несчастны и нелюбимы, тогда они станут злыми, говорит.
То есть наушники снимут, уточняю.
Ну да, снимут. Вот тогда “Дорогая Клавдия” заставит их наушники обратно надеть. Потому что для “Дорогой Клавдии” любовь и счастье народа всегда впереди.
Ясно, говорю, хочешь пива.
Хочу, но мне нельзя, говорит, я выходных подожду.
Ну ладно, говорю, пока.

10. Рулька

И пошёл я домой. И зашёл я домой. И закрыл я дверь. И открыл я пиво. Мочой оно всё же воняло. Наверное, обманули и крафтового подсунули. И выпил я пиво. И смог я заснуть. И хотелось бы мне, чтоб не смог я проснуться. Чтобы сон вновь впустил меня обратно. Снилось мне, что я бегу. От трезвости, и негры рядом в ладоши хлопают. А бабы вокруг беспрестанно рожают, и каждая держит при этом в руках свинью-копилку. С царскими рублями ещё. И асфальт лопается под маршем “Дорогой Клавдии”.
А сегодня, пока нет траура, сочувствия или праздника, куплю что покрепче. Чтоб уйти надёжнее и надолго.
С их правнуками и внуками лучше не здесь, а там встречаться, где уютнее и человечнее.

Так, Богатов, для кого ты тщательно побрился и намазал щёки бальзамом после бритья который? Что молчишь? Может быть, следует переспросить иначе: для чего, Богатов, ты побрился? Отвечай. Ага, не хочешь. Ну ладно. Я просто послежу за тобой. Так, оделся он и повлёкся на улицу. Куда? В сторону винного магазина. Алкомаркета. Звучит-то как благостно: как будто кто молоко алкает или лакает на рынке. Коровка такая милая. Так-так. Хорошо. Закурил по дороге и по сторонам пялится.
Идёт медленно, потому что магазин рядом, а идти недалеко. Хочешь успеть докуриться до основания? Хорошо-хорошо.
О чём думаешь? Молчишь? Ладно, я сам догадаюсь. Знаю точно, что ты роман собрался редактировать. Правильно? Вот-вот. И для этого решил купить себе три литра, аж три литра! вина красного. Эстет хренов.
Так. В магазине милая продавщица. Блондинка в хипстерских очках, а на руке два широких золотых кольца – указательный, безымянный. Ну, давай, покажи ей своё обилие серебряных.
Так, склонился над нижней полкой, где коробки с вином стоят. И что же мы думаем? Ага, похоже ничего вообще не думаем. А это кто у нас? Маленький серый котёнок. Подходит. И что же ты, Богатов, делаешь? Гладишь котёнка и спрашиваешь у продавщицы: “Это ещё котёнок у Вас, да?”. Какой ты, Богатов, молодец, капитан очевидность, блядь.
Смотри, впрочем, смотри. Она совершенно без энтузиазма говорит тебе: “Да, котёнок, похоже”. То есть ей насрать, котёнок это или тигрёнок или пёс обосранно-шелудивый. Так, и тебе должно быть насрать.
Ты обескуражен? Нет?! Нисколько? Хорошо, посмотрим как ты выкрутишься. Ты радостно сообщаешь: “Хорошо, спасибо, котёнок, выбираю сухое”. Молодчина.
Расплатился, вышел на крыльцо. Смотри какая задница. Задница подходит к тебе и спрашивает сигарету. “Тут паспорт спрашивают, а у меня нет”. Угощаешь, смотришь, какая страшная на лицо. Она не отходит, уточняет: “Мол, вообще, паспорт у меня есть, просто теперь нету”. Так-так. Не находишь ничего лучшего, чем ответить: “Ну это понятно, что вообще есть”. Ещё и усмехаешься, будто смешное что сказал. Богатов, констатирую тебе, ты – унылое говно.
Так, ладно, пусть эта Задница красиво себе выпёхивает подальше. Мы о чём? О романе. Редактировать ты его надумал. Так. Зачем тебе вино? С каких это пор, позволь спросить, тебе требуется вино, чтобы делать элементарное дело? Или теперь оно для тебя не элементарное? То есть запал пропал и танки наши сгнили? Снова закуриваешь? Иди, блин, ещё купи себе “Гаража” подросткового для вдохновения! Хе-хе. Эй, стой! Ты куда? Ты что, серьёзно?! “Гараж” себе решил купить?! Ну, блядь, что же ты делаешь! Ооооох. Вот ты мне попался.
Ладно, хрен с ним, стой как дурак возле магазина и пей “Гараж”. Нашего разговора это нисколько не отменяет. Почему тебе так трудно даётся элементарное, я спрашиваю. Точнее, даже не даётся вовсе. Прежде бывало… Ладно, не будем ворошить прошлое. Может быть, ты, Богатов, не с теми людьми общаешься? Нет? Не припомнишь чем они не те? Вроде те, говоришь? Ну да, пишут сами, слушают, читают, обсуждают. Музыку давно не слушал фоном? И правильно, зачем она тебе. Какие бутылки составляют твоё сознание, говоришь. Ну и какие, например? Позади тебя стоит коробка, а не бутылка. Читай по слогам: ко-роб-ка. Робко вместе. С кем тебе робко? С собой, говоришь? Отвык от продуктивного одиночества? Забей. Пей свой “Гврвж”, не береди мои раны.
Гляжу, ты прямо сыплешь цитатами, а самому ничего не интересно, и это, блядь, правда? Или нет? Роман-то надо доредактировать, верно. Согласен. Раньше – одна рисует, другой пишет. Чуть позже: одна поёт, другой пишет. Теперь? Что теперь, Богатов? Ладно, не буду приставать, а то вообще думать перестанешь о чём-либо.
К роману, значит. О чём роман? Вспоминай: роман о том, что роман не пишется. И ты, избрав такую подлую и вялую идею, закончил-таки его. А не хочешь теперь написать роман, о том, как роман не писался-не писался, а потом вдруг взял и написался, но ни фига не редактируется? Слабо? Или что ты там бормочешь? Не смешно, говоришь? А я тебя и не вызывался веселить.
Думаешь про ту Задницу, зря упустил? Зачем тебе, старому дураку, та Задница? Она бы рот открыла свой некрасивый, и тебе пришлось бы слушать ещё один нетворческий мир. Мужики, работа, музыка, кино, путешествия, травмы, какая я молодец, какая я несчастная, можно в душ, а там и того самого. Может хватит уже? Может быть, заткнёшь их в своей голове и пойдёшь роман редактировать?
Эй, ты куда? А, ладно, иди. Может на сей раз получится. Вино только своё не забудь. Сухое. Три литра.
Ровно через месяц, с 14 по 16 апреля в Саратове пройдёт Десятый Всероссийский фестиваль поэзии “Центр Весны” (экс-“Дебют-Саратов”). Программа и участники фестиваля пока уточняются, однако на данный момент заявки на участие в фестивале подали 25 иногородних поэтов.
Не называя имён и фамилий, перечислим города: Москва, Санкт-Петербург, Челябинск, Екатеринбург, Нижний Новгород, Самара, Тольятти, Пенза, Нижнекамск, Курск, Уфа.
Фестиваль откроется 14-го апреля, в 19.30, в рок-баре “Machine Head”.
В ближайшее время станут известны окончательная программа мероприятий фестиваля (их будет не меньше семи), а также список участников.
Ровно десять лет назад, 24 февраля 2007 года стартовал первый фестиваль актуальной поэзии "Дебют-Саратов" (ЖЖ я завёл сразу после его проведения. поэтому анонс был размещён у Данилы Файзова (fayzov). Пройдя через череду лет, сменив название (на "Центр Весны") и сроки проведения (в центре весны), фактически оставив неизменным формат, мы теперь должны признаться в том, что

14-17 апреля 2016 года в Саратове пройдёт Десятый фестиваль поэзии "Центр Весны".

Мы ждём в гости поэтов, которых тут всегда тепло встречают и внимательно слушают.
С праздником десяти лет всех, кто был причастен и кто собирается стать причастным сему событию.
Гип-гип.

Первая афиша фестиваля:

Погода, мама и техника

У моего и у близкого к моему поколения (рождённые с 1980-го и чуть позже) есть уникальная возможность усмотрения проблемы отцов и детей, какой, пожалуй, ни у какого другого поколения нет и в никакой иной стране вряд ли будет наблюдаться. Конечно, сейчас, чем старше (старее) мы становимся, тем меньше значат всякие возрастные разницы. Я помню, как поражался тому, что моя мама на застольных мероприятиях общалась почти как с ровесницей со своей мамой, моей бабушкой. Это понятно: чем мы старше, тем больше желаем мы показать себе и другим, что мы молоды. Бабушке, вероятнее, этого хотелось больше, чем маме. Мне - больше, чем моим студентам.
И, если они находили общий язык, поскольку фактически не менялся образ жизни у бабушки и у мамы, точнее - образы менялись, мир оставался по своим условиям для них тем же (те же заботы о мужьях, отдыхе, детях), то на переломе моего и родительского поколений сами условия мира чуть изменились. Нет, люди также думают о семье и отдыхе, работе и наслаждениях (даже больше, чем надо, отсюда чаще всего беды и возникают), но способы ориентации в мире изменились.
Если для родителей источником информации служили СМИ и другие люди ("толки" Хайдеггера), то у нас всё иначе.
Сложность добываемой информации увеличивала её ценность. Лёгкость эту ценность девальвирует.
Приведу простой пример. Поскольку отец занимается зимней рыбалкой, то он тщательно следит за прогнозами погоды. Он их запоминает, отмечает где диктор обманул, следит за показаниями барометра и т.д. Вчера, когда я говорил с мамой о погоде, то вдруг понял, что совершенно этим не интересуюсь (и не потому, что не рыбачу, а просто вообще никогда не интересно - какая она будет, она же всегда есть). Мама без труда вспоминает прогноз, который она отслеживала с отцом и сообщает его мне. "Интересно, а сколько сейчас градусов?" - спросил я, чтобы поддержать беседу. Она переключила канал на тот, где показывают погоду. Потом - на другой, аналогичный. Сообщила, что "вот этот канал всегда показывает чуть выше, а этот вот ближе к адекватному". Тут я вспомнил, что на приложении "Новости Мэйл.Ру" всегда показывают текущую температуру. Открыл - глянул - показывают то же, что и по "адекватному" каналу. "Ну вот, видишь" - сообщила мама.
Я понял, что от меня совершенно закрыт, упущен и никогда не будет открыт мир этих вот сравнений, наблюдений и пр. И потому, что у меня есть доступ к этой информации почти сразу, и потому что поколение, которое этим интересовалось вживую уходит. Эти две причины для меня слились воедино, и вряд ли они так наглядно могут совпасть для ребёнка, скажем, 93-го года рождения. Я говорил с такими своими студентами, родители которых с самого начала жизни этих студентов, спокойно пользовались всеми техническими "новинками". Они не воспринимают поколенческое различие через технику (разве что мама не пользовалась "Эплом", не более того).
Они, уверенные, что всё всегда так и было (в среднем) как теперь, не усматривают очаровательных деталей уходящего, хрупкого, умирающего мира. Любопытно то, что мир продолжает подавать эти знаки по-прежнему, просто их никто не подхватывает. До сих пор есть какие-то рынки, где дешевле вот это на столько-то, но об этом вряд ли узнает тот, кто едет в "Ленту".
Родители , которые легко пользовали технические устройства наравне со своими детьми, по сути спокойно передают те же навыки и считывания с мира, к которым привыкли они, своим детям.
Нас же родители фактически отпускали в непонятный им мир. Навыки, которые они нам дали работают в том мире, и совершенно мутированы в нашем. Радикальнее эта мутация видна мне на поколении подростков, которым сейчас по 17-18 (т.е. 1999 г.рождения). Мир говорит с ними уже во втором поколении на языке технических знаков, сообщает им такую информацию, которую они воспринимают в качестве "своей" моментально, досознательно. И разрыв в общении между ними и, скажем, моей мамой показателен.
Ну а мы. Мы - как раз и есть этот раскол, одна сторона наша памятует о уже несуществующем мире, а вторая - видит грядущий. Но только часть из наших смогла в этот грядущий смело шагнуть. Многие так и остались завороженно глядеть на закат, в общем-то, родного и уютного им мира, который никогда уже не вернётся.
Кажется, Пруст, пишущий в 10-х гг. ХХ века о салонах времен 70-х гг. ХIX века это зачарование испытывал. Другое дело, что довести подобное до произведения искусства, выдержав выражение гибели родного существа, требует таких сил, которые вряд ли найдутся даже у самых дерзких из нас.
Бывает так, что человек оказался не тем. И встреча с ним - первая или десятая, это неважно - оставляет по себе лишь неприятный осадок. Осадок этот появляется ещё во время самой встречи, но различными средствами - разговорами, музыкой, кино, чтением, игрой в сходство воспоминаний, страшилками, наконец, алкоголем - этот осадок отдаляешь, надеясь, что он ошибся, а ты - нет, не ошибся. Но вот встреча окончена, человек ушёл - и приходит это неприятие. Можно выражать его разными средствами, но ясно одно: это не твой человек. Вот тут бы чуточку подправить, тут убрать, тут прибавить, быть более тактичным в одном и менее откровенным в другом - и человек бы подошёл тебе.
Проходит время.
За это время кажется, что ты не изменился. И вспоминаешь о том человеке внезапно, и испытываешь порыв свидеться с ним.
За этим порывом скрывается надежда, что этот человек за прошедшее время вдруг стал взрослее, серьёзнее, веселее, откровеннее, тактичнее, стал таким, каким ему не хватало.
Приглашаешь его, настаиваешь на встрече.
Человек приходит. И вдруг оказывается, что он нисколько не изменился. Настолько не изменился, что даже о себе начинаешь думать: нет, ну как же, я углубился по пути становления собой, а он, тот, кто ещё подавал надежды в первую-десятую встречу, он теперь и вовсе удалился по пути непонятному.
И тогда тоска овладевает моментально, и осадка даже гнать не хочется в присутствии встречи.

А на деле было так.
Мы оба изменились. Но он думал, что это я в первую-десятую встречу не понял его скрытых сокровищ. И втайне надеялся, что когда-нибудь я одумаюсь. Прошло время, и я приглашаю его к себе. И что же? Ему приходиться отбросить все свои душевные новинки, потому что сейчас вот-вот и исполнится чаемое: он придёт ко мне и будет лицезреть победу себя прежнего.
Для этого, преодолевая дискомфорт, он мысленно вспоминает наши разговоры, музыку, кино, чтение, сходные воспоминания, страшилки и прихватывает, наконец, бутылочку алкоголя.
И две удалённых во времени жизни воли, имитируя прошлое, ждут торжества своей правоты.
Эта встреча высекает искру непонимания, но на неё уже не обращают внимания ни первый, ни второй.
Искра непонимания гаснет за нашими расходящимися спинами.
Наступила пора анонсировать IX Всероссийский фестиваль поэзии "Центр Весны".

Он пройдёт в Саратове 17, 18 и 19 апреля 2015 года. Как обычно, это - пятница, суббота и воскресенье.

Персональные приглашения нашим любимым участникам воспоследуют в ближайшее же время.

Авторы и гости, которые у нас никогда не были - милости просим.

В связи с тем, что у фестиваля нет ни одного спонсора, обещать можем лишь размещение на ночлег, дорога не оплачивается.

В программе фестиваля (которая сейчас формируется) - лекции, семинары, презентации книг - и, конечно же, поэтические чтения!

Вход на все мероприятия бесплатный.




О любви. Начало.

Привычные губы говорят: люблю,
усталые глаза убеждаются: это всё то же лицо,
в него повёрнут указатель носовых ноздрей,
пока не приходит заснеженный гость впервые,
поводит руками, сидит на диване
и аккуратно вопрос повесит в сумрачной тишине
нашего однокомнатного и набитого помненным
жилища: а у вас всегда так было, вот как сейчас?
и не сказавши до точки, уходит весной
восвояси.
Они до осени набрасываются друг на друга,
бьют по лицу крючком вопроса,
вырывая зацелованную прежде кожу щёк и губ;
почему ты не нашёл, нет ты не нашла
для этого гостя какого-то важного слова?
Пиратские битвы изнемогающей пары:
вместо рук вопросы, вместо глаз – повязки дыр.
Такого не скрепишь изменой: к следующей зиме
обои в их комнате станут её журавлями и улетят,
станут его кораблями и уплывут,
кирпичи и бетон стерпят, останутся,
замавзолеют обоих, вмузеют по самую витрину
единственного пыльного окна:
нет, это уже не он и она.

Никто не ведает о том, что именно озаряет эта вспышка:
чьи лица высветит глядящие друг в друга,
чьи руку обагрит огонь,
когда она вложиться в чью-то руку,
губами спросит: сохрани,
и даже не спасай. Сейчас лишь сохрани.
Спасёшь – потом.

И ты спросил тогда так, будто не знаешь и ты,
но выхваченное уродство томливо и гнусно,
тоскливо и грустно так быть вдвоём.
Гость знает только о том, что свет согревал неживое
в той комнате зимней порой.
Два трупа вцепились в крючья нужды,
обвиняя друг друга в том, что каждый убил любовь.
Что за ирония послетельных интриг!
Что за интриги постельных ироний!
Чужие дети подходят к окну и тычут пальцами:
мы лучше здесь навсегда его и её, оно и ону похороним
за убийство сказки.

Нужно другое слово.
Тебе его ни за что не придумать:
оно сказано уже. Не тобой.
Но если ты услышишь его,
станешь собой. Слышишь?

Больше не подчищай за собой позволяющего жить,
чтобы живым выглядеть,
перестань выглядеть – и гляди:
никто не смотрит посредь глазеющих.
Меня мутит от твоей никуда не ведущей
банальности мудреца, гость!

Давно ничего не писал в ЖЖ, и на это имеется множество причин самого разного толка. И сейчас не то чтобы собираюсь сказать что-то уж важное, наоборот - собираюсь написать чрезвычайно унылый по настроению текст. А почему бы и нет?
И угнетает меня сейчас не ситуация на Украине, не подоражавший доллар (с евро на пару), не ограничения в поездках за границу, не санкции, не пожар в ИНИОНе, не литературные премии, не левая теория искусства, и ничего из того, о чём так дружно пишут мои знакомые в соцсетях. Может быть поэтому я и не пишу больше почти ничего. Потому что чувствую, отчётливо вижу - я не в тренде со своими заботами. И найти сообщество, которому можно было бы адресовать эти заботы тоже не представляется возможным. А посему - пишу в ЖЖ. Скучное и унылое. Если в ЖЖ кто остался - можете дальше не читать. Ничего вышеперечисленного здесь больше упомянуто не будет. Хотя и начну с политической заманиловки мелкого порядка.

...Collapse )

А когда становится невыносимо, лучше ложиться спать. И не писать таких записей больше.

В Москве - за время поездки с 13 по 25 октября - планировал вести дневник, по большей части - не событий или там встреч (встреч было более 20ти!), а скорее - "мониторинга" своих собственных состояний. Своего рода ответ - через время - себе же на "Бессонницу, любовь и поезда". Конечно же, усталость и замутнение ума публичностью не дали возможности полностью этот замысел осуществить, однако, кое-что записалось - вот и выкладываю в нескольких частях. Сегодня - записи первых трёх дней.

13, 14 и 15 октябряCollapse )

Вернулся из Москвы, с конференции МГУ "Российское философское сообщество: история, современное состояние, перспективы развития". Собственно выступление здесь. Выступление значительно отличается от того, что будет опубликовано - там более академично и подольше.
По дороге туда я опоздал (из-за саратовских пробок и собственной беспечности) на поезд, пришлось ехать с алма-атинским поездом. Поэтому меня не встретили на машине сотрудники МГУ и много чего ещё поэтому что.

Был рад увидеться с друзьями - с Сашей Михайловским, Сергеем Лишаевым, Алексеем Козыревым, Сергеем Зотовым.

Книг покупать особо было не на что, но вот их стихийный (не по алфавиту) список - чтобы поддерживать собственную рубрику:

1. Готфрид Бенн "Перед концом света" (Спб.: Владимир Даль, 2008. Пер. В.Б.Микушевича)
2. Новалис "Фрагменты" (Спб.: Владимир Даль, 2014. Пер. А.Л.Вольского)
3. Гегель "Лекции по философии духа" (М.: Дело, 2014. Пер. К.Александрова) - обращаю внимание философов на то, что этих лекций на русском ещё не было, это тексты конспектов Иоганна Эдуарда Эрдмана и Фердинанда Вальтера 1827-28 гг., изданные в Германии в 1994 г.
4. Андрей Лебедев "Логос Гераклита. Реконструкция мысли и слова" (Спб.: Наука, 2014) - сказать, что долгожданная книга - ничего не сказать. Мы получили не только по сути первую книгу известного переводчика "Фрагментов ранних греческих философов", но и новые переводы Гераклита с подробным комментарием (не без критического выброса в сторону муравьёвского Гераклита)
5.Шарль Бодлер "Моё обнажённое сердце" (Спб.: Лимбус-Пресс, 2013. Пер. Л.Ефимова)
6. Фридрих Гёльдерлин "Огненный бог" (М.: Водолей, 2014. Пер. В.Летучего)
7. Ханс Фрайер "Теория объективного духа" (Спб.: Владимир Даль, 2013. Пер. Д.В.Кузницына)
8. Сергей Зенкин "Небожественное сакральное: Теория и художественная практика" (М.: РГГУ, 2014, 2-е изд.)
9. Франко Моретти "Буржуа: между историей и литературой" (М.: Изд-во Института Гайдара, 2014, кто перевёл - не нашёл)
10. Философский факультет МГУ имени М.В.Ломоносова: страницы истории (М.: Изд-во МГУ, 2011. Под ред. А.П.Козырева) - подарено как участнику конференции
11. Русская философская мысль: на Руси, в России и за рубежом. Сборник научных статей, посвящённый 70-летию кафедры истории русской философии (М.: Изд-во МГУ, 2013. Под общ.ред. В.А.Кувакина и М.А.Маслина. Сост. М.А.Маслин) - подарено как участнику конференции
12. Mixtura Verborum - 2012. Философский ежегодник (Самара: Самарская гуманитарная академия, 2013) - презентовано редактором Сергеем Лишаевым
13. Mixtura Verborum - 2013: Время, история, память. Философский ежегодник (Самара: Самарская гуманитарная академия, 2014) - презентовано редактором Сергеем Лишаевым

По возвращению участвовал в передаче Евгения Прощина на нижегородском радио, которая появится в ближайшее время здесь.
Рассуждение о добровольном рабстве написал Этьен де Ла Боэси, друг Мишеля Монтеня, который, после смерти друга, ответил в своих "Опытах" главой "О дружбе". Но дело не в этом, это так, кстати просто.

Выхожу я с лекции (третьей за день), спускаюсь на вахту ключ от аудитории вернуть, а прямо под лестницей какие-то стенды, девушки. фотоаппарат. И моих два коллеги (он и она). Оказывается, оформляются пластиковые карточки обязательного медицинского страхования очередной конторой. Вижу - мой коллега фотографируется. Здоровается, я отвечаю, прохожу мимо. Он обращается ко мне: "А ты не будешь фотографироваться?". Нет, говорю, не буду, устал очень, а зачем? Тут оформляют карточки страховые, вроде университет подписал договор соответствующий, только копия паспорта нужна.
У меня паспорт есть, а копии нет. Нет, говорю, завтра теперь уже.

Иду дальше, и тут как зазвенит у меня в уме одна реплика, которую бросила другая коллега (она), пока первый (он) говорил мне про всё это. Она, стоящая в очереди, кивала всему, что он говорил, и произнесла одну реплику: "И к тому же, совершенно бесплатно!" - при этом заговорщицки, чуть ли не подмигивая, глядя на меня. И в глазах - искренняя радость.

Я шёл на четвёртую пару - и вдруг мне стало так тошно, и пошли ко мне какие-то бодрийярообразные мысли, которые лично я, вместо того, чтобы писать под них книжку за книжкой, отгоняю как недоразумения.
Подумалось мне, сколько много же рабского в этой искренней радости. Подумалось и даже неловко стало. Человек же радуется.
И зазвенел во мне - динь-динь-динь! - колокольчик радости человеческой ко всему обязательному.
Радости тому, что приобщится к обязательному да ещё и бесплатно!
Радости обязательному! И понятно стало, что бесплатно - это ещё хорошо! Сколько людей вкладывают все свои деньги, лишь бы обязательное и с ними случилось, лишь бы почувствовать себя теми самыми людьми, всеми! И пошла бодрийярообразная рубрикация по выслеживанию этого феномена во всех проявлениях экономики, политики, на улице, по которой я шёл.

Хорошо, что была следующая пара - и я изгнал это всё. Но колокольчик в моей памяти, радостно звенящий: "И к тому же, совершенно бесплатно!", и подмигивание, и радость - всё это звенело по городу, над страной и миром огромным колоколом, который вряд ли заглушит труба Гавриила.

Ну, и напоследок, сам колокольчик.


Переезд

1.

В лифте пахнет переездом.
Неужто в дом моей безнадёжности
завозят чаяния будущих жизней?
Пока ещё не новые вещи, наоборот:
память старых мелочей,
именно они,
сентиментальные,
поцарапанные прошлым,
уже не надеющиеся ни на что –
кроме ссылки дачного помилования
вместо приговора свалки аутодафе
(другая жизнь, другие люди,
расход за рамки долготы),
теперь у стариков есть шанс
на счастье обустройства небывалого уюта.
Упрямо вещи смотрят в будущее,
а не тайком как люди.
Приметы, сглазы, лапы чёрных кошек –
что их бояться, вся спина дивана
и ножки стульев, полы занавески
давно сдружились с кошкой.
А кошки давно нет,
она мертва уже четыре года,
а помнят так,
как погорюют, позабудут, и будут знать,
что кошка та была,
спокойно знать воспоминаньем лета,
она мертва уже четыре года,
но вещи помнят шерсть её усов.
Между прошлым и будущим
не втиснуть даже колено мгновенья,
там селится тело уюта
жмущегося к любящим рукам
своим тёплым сухим носом,
лижущего усталые лица
счастьем.

2.

Им грезятся морские побережья
и солнца тени на песке,
уединения ликующий до ночи
покой
иль небоскрёбов блеск,
весёлых встречных лица,
вдыхающих беспечность
кожей, взглядами, теплом
красивых загорелых тел.
Всё это застит занавесочный покров
из той коробки возле лифта –
они нарядят город в темноту
полупрозрачных роз из тюля,
в полноту, дающую мечту
и жизнь замкнут
между обставленным жильём
и обреченьем на мечту снаружи,
что сделается жизнь своей у них,
и только нашей,
и это сплавится уютом
на время
пусть короткое,
но разве в этом дело?
То будет счастье, в коем бесконечность
раскроет свет для помыслов,
подвесивших на петли жизнь.
Она свернёт хребет той безнадёжности,
который у меня
не сломится уже.
Так кажется идущим на работу
сочувственно обманчиво вдыхающим
то, что уже понесбывалось
у них, и у меня, у всех нас здесь.
И каждый, каждый жаждет переехать,
и делается чуть теплее,
как будто можно ещё что-то сделать,
помимо дел, помимо суеты.

3.

Но кто там снаружи, свихнулся,
ведёт за собой, ходит рядом,
и топчет своим выраженьем
едва угнездившихся ангелов новой жизни?
Прочь, вам здесь не место,
гнусные сказки!
Здесь употребляют такие вещества,
которые делают сильнее,
чтобы легче было подсесть на идеи.
Через полгода приёма
идеи станут главнее уюта:
феминизм, демократия, пол,
государство, Донбасс, деньги,
много денег,
президент, не один, их двое,
карьера, одиночество, машина,
гордость, общение как ты ничё ну пока
ну пока
и туча субкультур,
не принимающих действительность подростков,
которую им показали в фильмах.
Ох, если б взгляды эти как диван
упрямо видели грядущее,
не думали, не уводили в сторону,
уют от кошки, от её царапин,
который хочется всем тоже оболгать
тоталитарной плесенью присыпыв,
мечты, семья и бла-бла-бла, не боле.
Но переездом пахнет
всё равно.
И ангелов упрямо насажденье.

Осенняя дача


здесь нет ничего, кроме слов
шипящих, звенящих, летящих,
и время, и время ещё
блестит водопадом секунд
застывших над озером летним
навеки - вчера - настоящих.
Их завтра уже не найдут.

 

 

 

здесь нет ничего кроме снов
дающих обличие яви:
под веками синих небес
висит облаков катаракта
и птичьих детёнышей гвалт -
мы знали про всё это знали,
нам большего знать и не надо!

 

 

 

здесь нет ничего для людей,
отсутствует повод глумиться:
незрячим, готовым словам
лететь обречённо сквозь поле
и, цели своей не достигнув,
над водами ночью клубиться.
Всё, что не отсюда - утонет.

 

 

 

здесь нет ничего. Ничего.
растительно жизни забвенье:
вон там, под осенним укладом
сохнут цветов полукружья,
да травы сухим покрывалом
укрылись до воскресенья.
А большего ждать и не нужно.

 

Запись сделана с помощью приложения LiveJournal для Android.

Пусть ритмом ей станут их разговоры,
полупьяные милые споры,
где флирт расползался по миру кино,
музыки, даже войне,
и время текло, лишь бы время текло,
у них, но отнюдь не у ней;
здесь у каждой уже запасён при себе
былой невидимкой их первый,
ввергший однажды их в это всё,
теперь неизвестный, и где он,
я даже увидеть его не хочу –
не тот он теперь, да и был ли он тем?
они заболтают себя и других –
мы пали в историю, вот она – жизнь!
мы взрослые, девочка, знаешь?
детство, девичество – это не куклы,
это каждый, когда принцуясь,
белым конясь, дарит надежду,
что всё будет так, как ты и не знаешь;
мы всё теперь знаем, вот и говорим
о погоде, гитарах, машинах, любви,
но в каждой занозой засела тоска –
вина, кока-колы и водки
и снова вина нам, вина.
Невинное сердце не вторит печали,
пустое, без сказок не может быть верным:
пусть ритмом на первый раз станет хоть это:
они новый год или смерть отмечали,
они собирались на праздник вначале,
устало, привычно, но мир оживляли
глаза той одной, желание сбыться –
и каждый был принцем, и каждая мамой:
пусть ритмом ей станут их разговоры,
и вечер никчёмный тем самым началом.

В освещённом и таком уютном после ночи (и таком неуместном по той же причине) зале, где все собрались, напротив друг друга, на диванах, подложив ноги под себя, по-турецки, но не развалясь, напротив: напряжёнными птичками, готовыми упорхнуть в любое мгновение, расположились сёстры. Вообще-то всего их было трое, но некоторые полагали, что шестеро, а некоторые и подавно, что их всего лишь четыре, но их было трое: Фамира, Далия, Валидария, и, возможно, все они теперь были здесь – за исключением неизменно городской Валидарии, да и к тому же следует учитывать всегдашнее половинчатое присутствие Фамиры, а точнее – её всегдашнее полуотсутствие, ещё на четверть усугублённое после той истории с отцом Георгием, а также визитом за границу, где она, зато, подружилась с Соней. Итак, блуждая мыслями по ближайшим окрестностям, почти все сёстры были здесь – за стойким добровольным исключением Валидарии, которая, если мыслями и была прямо здесь, попадая так сказать в точку (“где они, мои сестрички, что они там и с кем поделывают?”), то своим прелестным маленьким телом значительно до осязаемой зримости – была где-то ещё.
...Collapse )

Мысли Фамиры


А никому и не нужна её рукотворная красота,
Все эти колечки, брелочки, косметика, макияж
И вместо выщипанных бровей
По три игривых точки.
Раньше хвасталась собой,
Ходила, показывала,
По ночам, оставаясь наедине
С чёртовой своею красотой
Рыдала в подушку часто
И руками до немоты
Себя под одеялом ласкала,
Нет, не ласкала - наказывала.
А теперь вот догадывается
И как в детстве мечтает с силой:
Быть бы от роду совсем другой,
Не какая сейчас,
А по-настоящему красивой,
Такой, чтоб не завидовать никому,
Позволить себе роскошь быть доброй и щедрой,
Не улыбаться идиотски, по привычке понравиться,
А потому,
Что жить так приятно и хорошо
Как и любить этот свет вообще-то,
И тянулись ко мне чтобы люди-цветы,
А не эти расчёсанные колючки,
И тогда жизнь была бы со мною на ты,
Или даже на Вы,
Но в любом случае гораздо лучше.
А так - ни то, ни сё,
Ни рыба, ни мясо, ни травы.
Кажется я заболела, думает она,
Начальнику прямо с утра позвоню,
Так мол и так, на работу не выйду скажу,
Заберусь, отомщу себе, под одеяло.
И дебильные точки, что над бровями
Сотру, как пить дать сотру.
Может, что и получилось из меня, в принципе, говорит,
Но какое-то всё кривое и ни к чему,
И так мало, боже, как мало.

Запись сделана с помощью приложения LiveJournal для Android.

Без звёзд

Пусть молчание станет ответом,
кому надо - тот сам всё поймёт.
От всех остальных беги тишиной,
стороной, по тропе пастухов,
в сумерках ты различишь
босых их ступней очертанья
в пустынном песке,
а тут будет шумно и жарко,
несмотря на холодную ночь.

В той спецоперации вскроют
ящик Пандоры.
Он прибыл из-за границы
яви и сна.
Все результаты похитит
жук-богомол
в одеяниях цвета небес,
пока все поедали
панацею пепла и гари,
за будущее нерождённых
чьих-то детей,
болея простудой стыда.

Оставь мать, отца, всё как ты уже слышал:
утро придёт очень быстро,
петух не замолкнёт на трёх,
пусть молчание станет ответом,
ты слышишь меня, Пётр?
петух будет кричать
снова и снова,
и мужи с бородами, как встарь,
станут ночью беседовать с небом,
но ящик, ящик открыт.
Не слушай тех глупых птиц, Пётр,
петухов завели на полночь,
вот и звонят заутрене,
когда за окном - полночь,
ты не знаешь ни одного человека, Пётр,
и тебя не знает никто.
Так надо.

Почему у нас после Гоголя нет Флобера?
Вопрос звучит странно лишь на первый взгляд. Почему никто (или почти никто - в сравнении с общим количеством "литераторов") не ставит себе интересных, захватывающих, радикальных стилистических и композиционных задач? Почему мы едем по накатанной - написать роман как в туалет сходить (делюсь впечатлениями после посещения книжного магазина, в которые стараюсь давно уже не заглядывать - за исключением "Фаланстера", но там иные цели и сроки)?
Пришло мне ещё одно - помимо очевидных - решение этих вопросов - можно сказать, приснилось. Спешу поделиться.

Скажем так. Детский сад, школа, неграмотные или уставшие от жизни родители, учителя, университетские преподаватели, церковники, государственные мужи, соседи по даче, родственники - все до единого ведут - знают они или нет - одну и ту же борьбу: битву за господство над воображением. Социальная движуха может быть рассмотрена через призму попыток распределить это самое господство. Но - кто услышит меня? - это всё, всё вместе, целиком и полностью - вторично, паразитарно, ни о чём. Меня явно никогда не услышат те, кто рвут свои виртуальные задницы ради Майдана или за Кремль. И много кто ещё.
Предположим, что способность воображать неистребима. Вопрос только в том, куда её направить. С самого начала нам предлагают различные варианты: сказки, стихи, картинки, теперь - видео и компьютерные игры (музыку теперь вообще не предлагают под эту способность, кстати сказать, поэтому музыка значительно трансформировалась). Самые сказочные люди - это не сказочники, напротив: те, кто вовсе атрофировал свою способность воображать в пользу той или иной сказки.
Одновременно с этими процессами человек социализируется (и пусть бы с этим, не это сейчас важно, социум как паразит выстраивает себя всегда на существенных вещах, делая их незначимыми, типа мыслей о судьбе и пр.) и - учится способам применения собственной способности, развивает её.
А дальше существенное расхождение: можно нечто воспринять в качестве лишь примера (и тогда, уже такое восприятие должно обладать смелостью усмотреть тот ландшафт, на котором поданное тебе единственное служит лишь одним из) - а можно воспринять нечто в качестве колейного образца, как задачку на нахождение единственно верного ответа. В последнем случае воображение необходимо лишь для того, чтобы приспособиться к условиям, в первом - для того, чтобы вообще впервые условия условить. Для последнего - условия всегда уже даны и надо им соответствовать, для первого - важно соответстветствовать тому, чему соответствуют любые возможные условия в принципе.
Мне-то думается, что Гоголя, например, можно читать в первом режиме, а можно и во втором. К сожалению, большая часть писателей (и читателей) прочла его в последнем режиме. Мы направили воображение - почему-то - на то, чтобы оно закупорило наше несоответствие прочитанному. И тогда можно сказать, что Чичиков в тарантайке мало чем отличается от Василия Петровича из соседнего подъезда на мерседесовском джипе. Ведь любому понятно - что я сказал?
Само свидетельство этой понятности - гарантия последнего использования воображения.
Но литература - это сказка, вымысел, фикция. Вся, от начала и до конца. И слово "сказка" здесь не следует читать с коннотацией типа: "ага, а где-то есть реальность". Нет, реальность (если есть) - нуждается в свободной сказке, без неё не может быть. Даже самый унылый гопник мнит себя на вечеринке, бия морду неправильно посмотревшему на "его" девушку чувака Сирано де Бержераком. Вот это - сказка. Попробуйте его лишить оной - следующим будете вы.
Беда не в том, что у писателей исчезла сказка. Беда в том, что определённая (не самая лучшая, кстати) сказка была водружена (не будем разбираться - кем) на хоругви, беда в том, что воображение брошено на её обслуживание. Какие Флоберы после Гоголя, если мы все работаем на то, чтобы не выходить из "Мёртвых душ", несмотря на айфоны в руках и машины под задом? Как раз последние обстоятельства лишь сильнее укореняют нас в чичиковщине, делая её вневременной, совсем уж безысходной.
Надо вернуть литературе сказочность, писателям - задачи, превышающие писательские способности (и тогда писатель впервые поймёт - на что он способен), реальности - её право быть сказочной.
Пока этого не произошло - никакого Флобера после Гоголя. И никакого Гоголя после Гоголя, кстати, тоже.
И до Гоголя, по-моему, тоже.

Latest Month

July 2017
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com