mikbogatov

"...Что до остальных дней, то они были, как все прочие, - вода так же текла в реке, собака моя ела свою похлебку, люди, как всегда, бегали, пили, ели, спали, и цивилизация, этот сморщенный недоносок человеческих усилий, шла вперед, ковыляла по тротуарам, глядела с набережной на параходы, на цепной мост, на тщательно выбеленные стены, на охраняемые полицией бордели, а по дороге, пьяная и веселая, запечатлевала на стенах устричными раковинами и капустными кочерыжками кое-какие свои верования, кое-какие давно увядшие обрывки поэзии; потом, отвернувшись от собора и плюнув на его изящные контуры, эта уже безумная и озябшая бедная девочка схватила природу, оцарапала ее ногтями и принялась громко, очень громко хохотать и кричать визгливым, пронзительным голосом: "Я прогрессирую!" - Прости, что я оскорбил тебя, о прости, ибо ты ведь добрая, здоровая девка, ты, опустив голову. шагаешь по крови и трупам, ты смеешься, когда давишь живых, ты отдаешь свои толстые грязные груди всем детям, и грудь твоя еще вся красна, словно медью покрыта от поцелуев, которые ты продаешь всем за золото. О, эта милая цивилизация, эта милая распутная девка - она придумала железные дороги, тюрьмы, резиновые клизмы, сливочные торты, королевскую власть и гильотину!"

Письмо Гюстава Флобера Эрнесту Шевалье
суббота, вечер, 24 июня, 1837 г.

Флоберу здесь - 16 лет.

И еще. Сегодня сидел за компьютером, помогая лаборантке. Сделав все, что было нужно, имея в виду необходимость отдать ей ее флэшку, спрашиваю:

- Вам безопасно извлекать или можно просто выдернуть?

Представляю одно предложение из романа об отце Георгии (а не об отце Дмитрии) над которым ныне работаю усердно весьма (уже в течение полутора лет). Это предложение - из третьей главы романа, которая посвящена детству отца Дмитрия (а не отца Георгия). Контекст наводить не буду, поскольку цель моя ныне иная.

( И вот тут-то отцу Дмитрию... )

Сквозняки распинают меня
в подворотнях безмолвного града
на кресте тишины, что звеня
шепчет всё, что замалчивать надо;
в проходных, словно сети, дворах
на стене не дописана память;
застилает тоски пелена -
не ко сроку почившая радость.

А в груди распластлась весна,
зеленя дождливой травою;
и вокруг шелестится листва,
сквозняком проносясь надо мною;
и мерцает, и меркнет огонь
посреди занесенных застроек:
я рукой заплатил за ладонь,
что держалась когда-то с тобою.

Удивительно, что публика находит в произведении искусства для себя пищу для того, что самому художнику показалось бы отвратительным, и ради чего он пальцем не шевельнул бы. В этом смысле произведение искусства в действительности нейтрализует настрой художника, поскольку, сохранись он там, произведение стало бы просто непотребляемым. В этом смысле произведение бытийственно нейтрально или, говоря иначе: то, что происходит из отвращения к обывательщине или же в нейтралитете по отношению к ней, то же эту обывательщину и питает, придает ей сил. Понятно, что здесь не имеется в виду декоративное искусство.
Лучше всего это просматривается на романтическом искусстве. Художник создает нечто (например, Брамс пишет свои “Венгерские танцы” или Верди пишет свой “Реквием”), при столкновении с чем публика будет подпитывать тот образ жизни, который самому Верди показался бы отвратительным. Также хорошо это видно на творчестве Флобера, которого уже к романтикам отнести трудно. Публике подается нечто, что превосходит ее – но в этом превосходящем достаточно много того, что могло бы питать ее в ее далеко нехудожественных практических смыслах. В этом смысле изящное искусство оборачивается для публики декоративным по отношению к ее повседневному пребыванию.
Затем совершается поворот к поп-арту. Что такое поп-арт с этой позиции? Это когда публике подсовывается нечто заведомо меньшее, чем ее повседневное пребывание. Можно читать “Игру в бисер” лишь для того, чтобы хорошо сходить в туалет. В этом смысле, Гессе написал нечто для того, чтобы кто-то неплохо просрался. Но теперь представьте себе, если вместо книги Гессе этому же засранцу подсунуть кучку дерьма, поскольку именно к последней свелась его декорирующая искусство деятельность. Вот здесь поп-арт (а еще раньше и более честно – дадаисты) предельно откровенен.
Но случилось то, чего не ожидали провоцирующие художники ХХ века. Если публика, довольствующаяся в искусстве ХIX тем, что она могла себе сдекорировать, оставляла без сомнения то, что в произведении есть нечто, заведомо большее по отношению к тому, что публика может взять, и потому суждение публики было мало значимым, по меньшей мере, не было решающим (в отношении к произведению, хотя и было решающим по отношению к судьбе художника), то теперь публика уже заведомо готова, что это их обывательская жизнь, именно их смыслы, заведомо больше, а искусство способно в лучшем случае лишь к выражению, поддакиванию части их никчемности. Это можно наблюдать по реакции публики, да и по настрою художника, например, в премьерах Яна Фабра, какой-нибудь там “Оргии толерантности”: какашка, создаваемая для того, чтобы ее в качестве таковой опознали; это – максимально возможный катарсис, но не потому, что люди глупы (они не стали ни глупее, ни умнее), а потому, что искусство себя поставило в такие условия само. И либо мы подчиняемся этой стратегии, либо создаем честное – но безбытийное – произведение, в котором настрой художника не нейтрализуется, но сохраняется. Тогда – это искусство для художников, но не для всех, а лишь для той части сообщества, которая носит такие же партзначки. Либо нечестное искусство, поддерживающие никчемность, либо честное искусство, не имеющее статуса бытования. Такова альтернатива.

I.
Как говорит в соответствующем тексте Александр Михайловский, начинать с себя – неестественный, но правильный философский жест. Начну с себя. Недавно появилась рецензия в журнале “Волга” на текущий номер альманаха “Res Cogitans” (“Провинция”), в которой саратовский интеллектуал Сергей Трунёв высказал по поводу моей статьи следующее соображение, которое я приведу целиком, ибо очень оно меня впечатляет:

“Следующий затем текст М. Богатова на корню уничтожает шахсекцию как воплощенное предательство дела философии. В целом я, как обычно, ничего не понял, однако удивительным образом приглянулось одно артикулированное автором наблюдение: “Нельзя, обратившись к существу дела философии, обойтись с ним как-то внешним образом, самому при том оставшись неизменным; здесь все обстоит наоборот: существо дела философии изменяет существо того, кто им занят […]” (51). Столь же категорично “нельзя” (опять-таки, кому?) относиться к философии как к чему-то подручному, использовать ее в качестве средства реализации иных, практических интересов. На самом деле говорить подобным образом – значит стараться удалить из философии самого ее носителя, т. е. человека со всеми его дурацкими человеческими потребностями и привязанностями, значит оставить в качестве единственного носителя философии лишь философа, т. е. существо (иного слова не подберу) никчемное, болезненное, отрешенное, бесполое, неуместное, но целиком и без остатка слившееся с существом философского дела. Я готов согласиться с тем, что это красиво, но я не готов расстаться с женой и детьми ради того, чтобы до конца своих дней навязывать чужим людям идеи, которые им совершенно чужды, и даже порой вредны. И никаких надежд на посмертный памятник в байронической позе…”

II.
Этот фрагмент, как мне кажется, чрезвычайно удачен для иллюстрации сегодняшнего разговора (или того, что можно было бы за разговор воспринять). Не случайно, Дмитрий Кралечкин упоминает о дураках и о некоей социальной службе к ним в помощь. Автор рецензии, С.Т. желает оставить дурака в философии, потому что “лишь философ”, т.е. человек, занимающийся философией – “никчемен, болезнен, отрешен, беспол, неуместен”. Это – реакция на дело философии (или на то, что могло бы ему поспособствовать) в провинции. В этом смысле виден оптимистический настрой Александра Михайловского, который говорит, что статуя Лаокоона как символа философского дела сегодня вызвала бы “комический эффект”. В моей ситуации – здесь и сейчас – приходится довольствоваться иллюзией “общего дела”, хотя общества, которое это дело делает, здесь нет. Но следует сделать еще один шаг, дабы приблизиться к предмету разговора.

III.
Михайловский говорит о том, что рассуждение о пользе философии для общества, исходящее из уст самих философов, действительно может быть рассмотрено как предложение некоего продукта, но эта логика “экономической рациональности” может подвести нас к тому, что философия приняв ее сегодня, и, следуя ей, так и сяк стараясь “впарить” свой продукт ничего не подозревающим “людям” (кто это?), в конечном итоге, может быть – исходя из этой же логики – объявлена банкротом. И тогда останется хватать ртом воздух и возмущаться, однако виноваты в этом будут сами философы, принявшие правила игры, по которой они сегодня выигрывали, но не думающие о том, что только новичкам и, опять же, “дуракам” везет. Любишь кататься – люби и саночки возить. Философы достаточно мудры, чтобы, узрев перспективу везения чужих саночек, смогли с самого начала от нее отказаться. Это сделать необходимо, и в этом Александр Михайловский совершенно прав.

IV.
Дмитрий Кралечкин говорит, что здесь могли бы помочь некие, выработанные самой философией “имманентные критерии ее успеха”, которых у нас нет. И в том, что их нет, Дмитрий безусловно прав. Эта ситуация аналогична той ситуации, что как бы ни была прекрасна та или иная педагогическая методика, но, если студенты не захотят, принципиально не захотят обучаться, педагог может выбросить свою методику на свалку, ибо нужно хотя бы малейшее желание студента, за которое его можно было бы “зацепить”. Кто считает иначе, тот не преподавал или является преподавателем никудышным. И, если бы даже философия обладала имманентными критериями успеха, то необходимо было бы такое же маленькое желание (возможность, необходимость, нужда – да как угодно) эти критерии восприять, а вот это уже от самой философии не зависит, что прекрасно иллюстрирует опыт европейской философии в том же самом ХХ веке. И не нужно, конечно же, подстраивать “дело”, прагму философии под это восприятие, под другие вещи сегодня, возможно, “заточенное”, но и не нужно при этом говорить, что если этого восприятия нет, то философы – снобы и занимают чисто эстетическую позицию. Мне кажется, что речь идет с позиций различных перспектив.

V.
Михайловский предлагает положительное решение:

“…выход философии в публичное пространство связан с задачами политической философии. Под ней я понимаю круг тех вопросов, которые впервые возникают и получают значение в политической сфере (ta politika). Это вопросы об условиях возможности правильной жизни, о наилучшем политическом и общественном порядке, о свободе человеческого духа. Именно эти вопросы, начиная с софистов и Сократа, относились к сфере политического, а средством их решения выступал logos, публичная речь. В обществе могут господствовать самые разные представления о возвышенном, прекрасном и справедливом, вплоть до естественного предпочтения жизни «по понятиям» жизни «по праву», но все, что кажется само собой разумеющимся, а также все, что навязывается властями или логикой рынка, требует от философии критического осмысления. Одной из форм критики является, в частности, различение «законнорожденных» и «незаконнорожденных» концептов, которые инструментализируются разными властями или общественными группами. Нет нужды говорить, что в ситуации, когда описание реальности практически неотличимо от конструирования или переформатирования этой самой реальности, пренебрежение критической функцией чревато самыми печальными последствиями”.

Кралечкин критикует положительное решение Михайловского:

“…философская институация старается выступать в качестве, в лучшем случае, законодателя вкусов - она морщит нос от дурных и плоховоспитанных "концептов", но сама не желает предлагать ничего своего. Критик вин не только не производит вино, но и, на самом деле, не пьет его. Он должен быть принципиально выключен из процесса производства-потребления (иначе какая же эстетика). Философия стремится здесь мыслить себя эстетически, но это не получается. Ведь, конечно, и эта эстетическая роль тут не реализуется - не та различительная способность, не те способности суждения: то есть, конечно, кривить нос умеют, но не более. В этом случае, конечно, то внутреннее философии, к чему нельзя подходить извне, - это "прагма", та философия, которая определяется именно тем, чем занимаются философы, то есть люди, сидящие под соответствующими табличками. Эстетика плавно превращается в этику (желательно, деловую)”.

Видимо речь тут идет вот о чем. Если мы будем сравнивать некие фундаментальные положения с построениями, уже исходящими на каких-либо фундаментальных положениях, то конечно же первые будут выглядеть убого в силу своей простоты, а вторые могут забыть, что они стоят на чем-то таком простом, на что даже забыли обращать внимание. В этом смысле можно было бы несложным образом выявить и указать те предполагаемые и Михайловским, и Кралечкиным положения, из которых они исходят. Я не буду сейчас этого делать, скажу лишь, что и Кралечкин, и Михайловский живут в Европах, но именно – в различных Европах. И вопрос в том, чья из этих Европ ближе к фундаментальной постановке проблем, которые сегодня важны. Это значит: не кто предложит более эффективное (и, возможно, единственное решение поставленного вопроса), но – кто позволит своим взглядом окинуть большую перспективу возможных даже не решений, но хотя бы стратегий их поиска. В этом смысле высказывание Дмитрия Кралечкина возможно потому, что он уже негласно принял правила, предложенные Александром Михайловским. Ведь критиковать позицию философа как эстетскую можно лишь в том политическом пространстве, о необходимости установлении которого говорит Михайловский. И в этом смысле, если Дмитрий может критиковать сейчас не потому, что все услышали Александра, то Александр обращает внимание на то, что такая ситуация возможна сегодня скорее по случайному положению дел, нежели по институциональным соображениям интеллектуального сообщества. Михайловский осматривает землю на пример ее плодородия, а Кралечкин с негодованием выдергивает сорняки, ожидая встретить тот плод, который удовлетворит его запросам.
С уважением выражаю благодарность обоим авторам за возможность высказаться и осознаю при этом еще как минимум две перспективы освещения этого разговора, о которых пока говорить не стоит.

VI.
И последнее.
В своей ситуации, когда приходится быть и эстетом, воротящим нос, и Лаокооном, удушаемым змеями, весьма трудно принять одну из сторон, поскольку здесь единственное (псевдо)философское пространство – это то, о котором ни первый, ни второй автор решили не говорить: университетская (академическая) среда. А интеллектуальная – это вот текст Трунёва. Содержательнее реакции здесь не будет. Пока не будет.

Среди призраков бредут, чертыхаясь,
бросая во мрак: привет да привет,
в зеницах бездушных глаз отражаясь,
не ожидая даже услышать в ответ:
приветствую и тебя, человече;
окруженные буквами символов,
накрепко связанных с бездной.
Господи! На часах этого света – вечер,
если Тебе это еще интересно.
Овцы стада Твоего совершенно бесстрастны:
готовься к приятию новых святых,
хвалу возносить которым напрасно –
коль страсть никакая не коснулась их;
мужи, к коим дьявол – и тот охладел –
с душой штилевой водной глади.
Когда ты, Господи, в их души глядел,
то видел лишь лик своего ожиданья,
свершения коего вечность не схватит.
Какими ручными стали все те,
кто тебя проклинали в муках.
Теперь ты понимаешь, Господи, –
они в смертный час думали о тебе:
ты был средоточьем сердечного стука
и сердечного становился обличьем молчанья
вливаясь в каменный холм земли.
А ныне – пришествие новых святых
в землю обетованную,
откуда они никуда не уйдут,
ведь чтобы идти – нужно души желание.
Но твои новые агнцы, Господи,
стали простыми вонючими овцами;
они никуда уже не уйдут;
новые святые заполоняют небо –
новинка вечернего сезона:
библейски чистый, совсем не съедобный
гееномодифицированный продукт.

Как паршиво быть классиком, должно быть. Я имею в виду исключительно позицию, которую развивает книгоиздательский бизнес. Вот, к примеру, любой рассказ Гессе стоит тысячи Пелевенских романов. Но Гессе издают в разных сериях, с поганой бумагой, книги которых - если рассматривать их как существа - сплошной noname. А какой-то пустоголовый Пелевин, который не создал ни одной литературной реальности, не используя при этом костылей готовой нелитературной символики (Эко - которого я тоже не слишком люблю - называет этот прием "ленивой литературой" - в самом деле, куда бы делся Пелевин без нашей российской реальности? В этом смысле Пелевин то же самое, что Задорнов) - издается в "индивидуальных" книгах. Единственное, что радует - что эта "индивидуальность" современного Пелевина - такая же безвкусная, как и представление о собственной индивидуальности у многих современников. Но это, конечно же, не отменяет того, что классики несут тяжкий груз, отбывая наказание за свою классичность, когда каждое дурное издательство может подхалтурить на них. Из доступности классиков делается вывод об их бессодержательности. Но здесь, как и в жизни: то, что находится рядом и кажется самым доступным, доходя в этом до кажущейся банальности - это и есть неиссякаемый источник. Источник чего?
Это уже другой вопрос.

И робкою попыткой на любовь,
запечатленная в инициальных буквах,
татуировка - прямо на запястье,
там, где изгиб руки меняет чей-то мир;
насмешливая серая печать,
клеймо потустороннего порока,
в котором нелегко и невозможно,
себя, любившего её, узнать.
В рельефы кожи въевшаяся память
давно прошедшего, как будто бы с другим:
двум буквам, разделенным бледной точкой
осталась вечность, одиночеств наказанье -
прожить так близко, но всегда одним.

Когда-то, не так давно я говорил о текстах-тканях, на которых можно вышивать (а можно и не) крестиком. Еще один:

( Это был странный театр, что я понял потом )

Малек Яфаров продолжает то, что он называет размышлением над моим интервью здесь.
На сей раз я мог бы подписаться подо всем, что он говорит с той лишь разницей, что для него то, в чем он меня уличает - некий недостаток, а для меня это так и есть. Я и есть этот недостаток.

А вообще вопрос с национальностью в философии давно решен (для меня, по меньшей мере) в первом номере моего Res cogitans еще в 2005 году, который открывался моим интервью с Сергеем Хоружием (с которым, кстати, должны увидеться в Казани 19-20-го ноября на конференции). Впоследствии это интервью было выложено в виде вордовского документа.

Там, среди прочего, есть и такое:

М.Б.: Как, на ваш взгляд, возможна национальная философия? Возможна ли она вообще?
С.Х.: Для ответа стоит сперва заметить ряд фактов. Во-первых, из всех сфер человеческого творчества, такой вопрос ставят почти лишь об одной философии; и при этом ожидают, что ответ правильный, просвещенный, будет отрицательным, тогда как положительный будет означать уклон в национализм и отсталость. Во-вторых, для тех сфер, о которых вопрос не ставят, поскольку ответ очевиден, – этот ответ, тем не менее, не одинаков: очевидно и то, что нет разных национальных математик (а есть лишь разные научные школы или традиции в математике) и то, что заведомо есть национальные литературы. У философии же есть общие черты и с тою, и с другой сферой – именно потому для нее ответ и не сразу ясен. В самом своем существе, в той Philosophia prima, которая все время в центре нашей беседы, в том, что может называться философскою истиной, – философия, безусловно, универсальна, здесь нет места ни национальному принципу, ни даже национальной окраске. Но вместе с тем, на долю национальных различий в ней остается не так уж мало, существенно больше, чем в математике. Из нашей логики ясно, что дело зависит от рода философии: говоря примитивно, когда она ближе к математике (как аналитическая или лингвистическая философия) – национальному нет места, когда же к литературе (как в философской эссеистике, отдельных культурфилософских, историософских темах) – печать национального менталитета, национального наследия может быть весьма яркой. Говоря же менее примитивно, философский опыт – подобно художественному, но в отличие от естественнонаучного – есть опыт личный: личностно специфический, уникальный, вобравший в себя особенности обстояния человека, его hic et nunc, и этими особенностями окрашенный.
М.Б.: То есть национальность в философии, используя язык Канта, есть апостериорное явление. А в самом процессе философствования, когда мы смотрим на содержание, мы не видим висящего на этом содержании ярлыка национальной принадлежности, но обращаемся к самой сути?
С.Х.: Уточняя, что речь здесь о Philosophia prima и о философской истине – да, именно об этом я говорю.


Кажется, что Сергей Сергеевич высказался здесь замечательно и для меня вполне достаточно, чтобы к этому вопросу больше не возвращаться.

Вчера смотрели с первокурсниками (пришло шесть человек из группы) "Господина оформителя". Хороший повод вспомнить текст Блока "Шаги командора", который лег в основу сюжета фильма:

В. А. Зоргенфрею

Тяжкий, плотный занавес у входа,
За ночным окном - туман.
Что теперь твоя постылая свобода,
Страх познавший Дон-Жуан?

Холодно и пусто в пышной спальне,
Слуги спят, и ночь глуха.
Из страны блаженной, незнакомой, дальней
Слышно пенье петуха.

Что изменнику блаженства звуки?
Миги жизни сочтены.
Донна Анна спит, скрестив на сердце руки,
Донна Анна видит сны...

Чьи черты жестокие застыли,
В зеркалах отражены?
Анна, Анна, сладко ль спать в могиле?
Сладко ль видеть неземные сны?

Жизнь пуста, безумна и бездонна!
Выходи на битву, старый рок!
И в ответ - победно и влюбленно -
В снежной мгле поет рожок...

Пролетает, брызнув в ночь огнями,
Черный, тихий, как сова, мотор,
Тихими, тяжелыми шагами
В дом вступает Командор...

Настежь дверь. Из непомерной стужи,
Словно хриплый бой ночных часов -
Бой часов: "Ты звал меня на ужин.
Я пришел. А ты готов?.."

На вопрос жестокий нет ответа,
Нет ответа - тишина.
В пышной спальне страшно в час рассвета,
Слуги спят, и ночь бледна.

В час рассвета холодно и странно,
В час рассвета - ночь мутна.
Дева Света! Где ты, донна Анна?
Анна! Анна! - Тишина.

Только в грозном утреннем тумане
Бьют часы в последний раз:
Донна Анна в смертный час твой встанет.
Анна встанет в смертный час.

Флобер говорит (в возрасте 19-ти лет):

"Есть нечто более изысканное, чем вкус. Недостаточно иметь вкус к чему-то, надо иметь нёбо. Буало, без сомнения, обладал вкусом, и прекрасным, аттическим, изысканным, он был гурман в поэзии, как хорошенькая женщина-лакомка. Но у Расина было нёбо, он ощущал сочность поэзии, ее прелесть, амбру ее аромата, ее неуловимую чистейшую сущность, что чарует, трогает, будит улыбку. Это чувство, для тех, кто обладает им, не менее точно, чем один да один - два" (Флобер Г. Дневник 1840-1841 // Флобер Г. Мемуары безумца. Проза 1835-1842. - М.: Текст, 2009, пер.Г.Модиной, С.160, курсив Флобера).

Себе, кстати, Флобер в это время во вкусе отказывает (там же, С.164). Я это вот к чему. Помимо того, что пафос поэзии здесь выражается через нёбо, понятно, что лишь в совокупности - язык и нёбо образуют целостность (группы а, б и в как единство - см. о пафосе в поэзииl), я бы даже добавил сюда наличие головы как необходимость, хотя бы для того, чтобы было чем говорить. Это понятно, хотелось бы вот о чем.
Скажем, человек на концерте получает некоторое впечатление от музыки некоторого композитора Х. Впечатление сильное. И стратегии обращения с этим впечатлением две - разумеется, как крайности. Первая: "что-то со мной не то, интересно, что это?". Вторая: "ох, этот Х. и задал жару, знаю я его". В первом случае размышление идет над собой - и в идеале заводит в тупик, потому что внутри (на пределе) пустота самокопания, во втором случае размышление идет о том, как хитер (ловок, мастеровит, соблазнителен) Х., о его месте в музыкальной культуре и т.д., что, в итоге, приводит к пустоте другого рода - культурных этикеток. Обе эти крайности чреваты пустотой. Первая позиция приводит к тому, что выдают за свой духовный мир подростки (который оказывается у всех не то чтобы одинаковым - это не беда, а - как бы сказать - неглубоким), вторая - к чрезмерной эксплуатации культурных кодов. Это как сказал слово "Бог" в стихотворении - и уже на чужом горбу в рай проехал или, на худой конец, и рыбку съел и на этот самый конец худой сел одним махом. Примеры первого каждый знает, примеры второго тоже, но яркий пример второго - это творчество Пелевина и иже с ним, можно сказать: ленивая литература, которой (в лом, не в силах - нужное подчеркнуть) создать свой мир творчески не удается.
Первый путь - это как раз и есть путь исключительного нёба, нёбесный путь, второй - путь языка, путь языческий. Хорошо бы в единстве: любой художник между нёбом и язычеством, не примыкая ни к тому, ни к другому. Художник всегда в подвешенном состоянии. В этом смысле отвратительны стихи тех, кто не то, чтобы подвешен, но даже и голову вверх поднять не способен, стихи почвенные, стихи укорененных людей этого мира.
И еще - поскольку Флобер является величайшим писателем, который под воздействием (а) с интонацией (б) создает нечто, до чего любым (в) не дотянуться, а его ранние произведения наивны как любые ранние произведения, хочется сказать, что надо внимательнее относится к творчеству "всех одинаковых подростков".
В этой связи завожу рубрику "ранантика" (ранняя романтика), в которой буду периодически выкладывать тексты, которые писал в 16-17 лет. Мне долгое время было за них стыдно, я не знал что с ними делать, но теперь уже хватает сил отнестись к ним спокойно и властно, и прийти к выводу о том, что изменились стиль и предмет, но то, что хотелось сказать (или тот, кто хотел сказать) остался прежним.

На то мое интервью (Интервью о Манифесте онтологии) появилась реакция - Реакция на интервью. Это не заслуживало бы внимания, если бы весь вопрос по драйву литжизни Саратова не был связан с этим же. Ведь в свое время, когда мир поделился здесь на мозгоебов и тех, кто мозги использует по назначению (Здесь вот начало истории) рецензия г-на Трунева (рецензия г-на Трунева) была такой же интенции, интенции людей, которые ничего не делают сами (а что сделал г-н Трунев сам?), но которые всячески дотошно и многократно готовы придираться к другим - не по делу (что понятно), а потому, что они ведут паразитарный образ существования. Теперь вот этот некоторый хуй Малек Яфаров. Даже уже не интересно. Эти люди затем сами не всплывают. Они и не тонут. Они так, барахтаются на поверхности как и всё остальное, что не тонет. Раньше казалось, что эти люди обитают лишь в интернете. Но нет - эти люди живые, к сожалению, и среди нас. В этом смысле интернет, конечно, кое-что искажает, однако же, ничего не может изменить по сути: то, что не тонет в жизни, в интернете и в печати так и не сможет утратить этого свойства и спуститься к глубинам.

Восемь лет назад был написан у меня цикл "Игры с собственной тени". Там есть один рассказик, который вот теперь вспомнился в связи с этим:
Иллюстрация моего рассказа

Здесь не только сама история, но и комментарии к ней.
Сама моя история такова была:

ЧЕЛОВЕК

[Человек].
В нашем доме поселился человек. Никто из жильцов не мог определенно сказать — ни откуда он взялся, ни когда он забрел в наш дом. Но как-то кто-то из нас, обитателей этого дома, обратил внимание на приютившегося на лестничной клетке непрошеного гостя — и с тех пор в наших рядах началось заметное оживление. Человек ввел в нашу общую, доселе разрозненную жизнь, некое единство, не позволяющее более держаться жильцам в обособлении своего быта. Человек стал нашим общим делом.
Поначалу каждый из нас думал о нем в одиночестве, прекрасно при этом, осознавая, что все вокруг точно так же одиноко помышляют о человеке. Поэтому началось все с того, что наше одиночество перед этим человеком стало общим и совсем не одиноким. А с этого момента было уже не важно — одни мы фактически или нет, поскольку все стало условным, и наша общность завертелась вокруг человека. Сам он, при этих революционных переменах, вел себя очень тихо, и, похоже, очень даже смущался, когда кто-нибудь из нас обращал на него особое внимание. Его, наоборот, удовлетворяло внимание, не выходящее за рамки обычного; то внимание, которое уделяет каждый жилец стенам, лестнице, дверям лифта, когда входит в дом после полного трудового дня вечером. Но мы отныне, после появления общего дела, не могли себе позволить дарить человеку обычное, нечеловеческое внимание. Теперь у нас появился долг перед другими и мы его старались тщательно исполнять; тем более. Сначала это было даже интересно. Каждый из нас решил: наше внимание непременно должно быть человеческим. Это внимание удовлетворяло сразу всех (кроме самого человека, разумеется, ибо у него никто ничего не спрашивал); вся загвоздка состояла в том, что мы не знали: что же это такое — человеческое внимание? Чтобы найти ответ на этот трудный вопрос, мы созвали собрание жильцов на лестнице верхнего этажа (дабы не смущать человека нашим присутствием; к тому же, никому из нас вовсе не хотелось признать перед человеком своего невежества, которое мы непременно бы обнаружили перед ним своею беседой).
Все жильцы нашего дома были хорошо образованы, занимались кто торговлей, кто наукой, некоторые даже вопросами культуры. Поэтому ничего удивительного не было в том, что в нашем демократическом собрании сразу же восторжествовали гуманистические настроения. Каждый из нас наперебой кричал в лицо другим с открытым лицом (такое лицо бывает только у тех, кто искренне убежден в том, что он сейчас говорит), каждый убедительно настаивал на человеколюбии. Когда же кто-то из торговцев заикнулся об обосновании подобного человеколюбия, его тут же перебили деятели культуры, настоятельно, грубо и громко твердившие о недопустимости человеконенавистничества, в котором торговец был ими немедленно уличен. Тут же речь пошла о новой угрозе коричневой чумы, но председатель собрания прервал культурные дебаты, и, ко всеобщему неудовольствию, вновь поставил вопрос о человеке. Что с человеком делать? Возникло молчание, а посему решено было перенести собрание на неделю.
За эту неделю, протекшую между собраниями, жильцы стали глядеть на человека с особым интересом, чего тот не мог не заметить. В результате он перебрался на этаж выше, и теперь не всяк входящий мог видеть его, а чтобы все-таки увидеть, приходилось подниматься на второй этаж. Когда неделя кончилась, человек жил уже между четвертым и пятым этажами.
Второе собрание началось с общей попытки объяснить эти странные перемещения человека. Общий тон разговоров сводился теперь к любви ко всему живому, включая птичек, собачек и прочих насекомых, населяющих нашу огромную планету. На сей раз председатель взял инициативу в руки и спросил у собравшихся о наличии детей в их квартирах. Большая часть присутствующих подняла руки в надежде на освобождение от участия в собрании, но цель вопроса была как раз обратная. Председатель тут же отпустил тех, руки не поднял, а оставшихся спросил — не мечтает ли кто из их детей о маленьком друге, собачке там или кошечке? Тот же самый торговец, который в прошлый раз был окрещен фашистом (у него была двойня) догадался о просьбе председателя и открыто переспросил: действительно ли собравшимся предлагается приютить человека у себя дома? Получив подтверждение, торговец спросил о льготах, будут ли они предоставлены тем, кто возьмет к себе в квартиру человека? Тут же возмутились деятели культуры, которые вновь наперебой заголосили, что доброта доброго дела в том и состоит, чтобы делать это дело без надежды на отдачу. Мол, об этом еще Кант писал. На это торговец им ответил, что, да, так оно может быть, но, во-первых, они так говорят потому что сами брать человека домой не собираются, а стерпеть льготы у другого, живущего тут же, они не смогут. И, во-вторых, проявлять доброту к человеку — это не сердобольная самоотдача, а хорошее в вопросе выгоды дело. А просто так делать добро никто не собирается. Оппоненты обиженно замолчали, и собрание вновь сорвалось. Пообещав председателю через неделю решить: кто возьмет к себе человека, жильцы разошлись в угнетенном расположении духа.
В течение этой недели жильцы заметили, что от человека стало пахнуть. Никогда никто из нас и подумать не мог, что люди пахнут. Посему те, кто собирался взять к себе человека, должны были теперь весьма тщательно это решение обдумать. Конечно, если ребенок просит собаку, и вы решаете ее завести, то от нее тоже будет пахнуть. И в этом смысле решение завести собаку мало чем отличается от решения завести человека. Но мы все с радостью и некоторым отвращением обогатили багаж своих антропологических знаний.
Третьего собрания так и не было. Человек ушел от нас. Причина этого ухода еще недолго держала нас в единении; обсудить — почему человек ушел? — вот что оставалось нашим общим делом. Большинство встало на ту точку зрения, что человек ушел сам, подобно тому как он сам же и пришел. Их критиковали тем, что человек, хоть он сам и пришел, но пришел-то точно не за тем, чтобы просто так уйти. Большинство же говорило, что никто из нас не знает человека настолько, чтобы строить такие высокие помыслы из песка. Были и совсем необычные версии. По одной из них, один из жильцов (наверное, он был пьян или просто возбужден), весьма образованный и уважаемый на своем этаже человек, поднимаясь по лестнице домой поздно ночью, присел на ступеньки возле человека и стал объяснять ему в чем экзистенциальный смысл его, человека, жизни. Он стал говорить про ужасы такого лестничного жития и прочее и прочее. В итоге он попросил человека крепиться и пошел домой. И, по слухам, этой же ночью человек ушел. Было еще много версий, но мне лично эта наиболее симпатична. Только я, в отличие от рассказчиков этой версии, полагаю, что человек ушел совсем не потому, что он, якобы, задумался во время того разговора о смысле своей жизни. Скорее всего, человек вообще не понимал речь этого уважаемого жильца. Видимо, причина его ухода после нашего внимания сугубо личная, человеческая.
Затем кто-то, ночью, повесил на двери нашего подъезда требование, запрещающее входить в дом человеку. Человеку вход воспрещен. Опять было некое всеобщее возмущение, хотя каждый из нас отлично понимал, что так-то оно лучше. Общее дело — это хорошо, но, в конце концов, у каждого есть своя личная жизнь, и каждый имеет право не делить ее ни с кем, не вытаскивать ее за двери квартиры на лестничную площадку, даже если и собираются там ради человека. Нет уже никакого “даже если”. Гуманизм восторжествовал и радость этого торжества была последним чувством, которое мы испытали все вместе. Да, человеческое сближает, — сказали мы каждый себе с умилением, закрывая за собою двери своих квартир на пять замков и погружаясь в конспиративность индивидуального быта.

http://www.om-saratov.ru/news/index.php?ELEMENT_ID=6472

общественное мнение: контакты:

• Главный редактор
Алексей Колобродов

• Шеф-редактор сайта
Алексей Голицын

agolitzin@yandex.ru

• Выпускающий редактор
Светлана Сячинова

s3572@mail.ru

Адрес редакции:
410031, Саратов, ул. Московская, 55
тел.: 23-79-65, тел./факс: 23-79-67
E-mail: om@saratov.ru

Научная книга:
+7(8452)274008

Между тем, кем хотел стать и тем, кто хотел стать
протянулось безвременьем время:
забывшись, выйдя из детства
остались здесь выжидать
ночевать, зимовать и в осаде
в недобрые игры играть,
где соперник всегда сзади

когда тут исчезнут звуки и станет ненужным слух
когда тут исчезнут краски и станет излишним зренье
когда тут погибнут слова и станет душа избытком
когда тут сомкнутся губы и речь онемевши застынет
когда ослепнут глаза и мир, потерявши терпенье
будет незрим бесноваться
когда пчелы из улья потерь замуруют мне уши воском

тогда станешь ты для меня словом, мелодией, цветом
но я ничего никогда уже не узнаю об этом
тогда стану я для себя самого миром цветным,
музыкальным и поэтическим миром
но ты не сможешь услышать на этом заводе машин
лишь вовнутрь себя разыгравшую лиру
и увидеть ее красоту, облаченную в мертвые звуки

а пока, в окопе досадном, забиваю в пустые мешки
условностей сор и песок
людских тяжестей
легкостей мира.

Балансирую на образе светлом
отбиваю атаки общей зимы
рваным флагом личного лета.

1. Сначала все было пафосно. Писались стихи о родине, о любви, о возвышенных чувствах ненависти к врагу и прочих важных вещах. Вероятно, этот пафос когда-то даже был искренним. Сейчас об этом трудно сказать. И вот почему:

2. Страсть (она же - пафос) испытывает только тот, кто его испытывает или подобный ему. Это - печальная тавтология, ставшая роковой. Поскольку, со временем, тех кто пафос не испытывает, а стихи сочинять умеет, стало больше (оставим в стороне значение выражения "уметь сочинять стихи", ибо не об этом теперь речь). И поэтому появились стихи, в которых пафосом стало разоблачение пафоса. Разоблачение пафоса само должно было быть пафосным, и имя этому разоблачению - стёб. Наступила эпоха стёбных стихов.

3. Но стёб, читай: пафос разоблачения пафоса интересен лишь до тех пор, пока: (а) остаются еще те, кто верит пафосу и способен его воспроизводить; (б) имеются те, кто может засвидетельствовать ложность установок первых, где ложность не что иное как ненастоящесть, причем значение "ненастоящесть" имеет лишь от первых и потому разоблачители как упыри питаются лишь первыми, независимо от того - "настоящие" эти первые или нет. Но (а) и (б) постепенно сходили на нет в последовательности: сначала распрощались с (а), затем еще на какой-то момент задержались (б). Об этом моменте подробнее:

4. При разоблачителях родилось новое поколение (в), которое не видело в творчестве (б) никакого разоблачительства, просто знало, что писать чрезмерно пафосно - плохо, дурной тон. А почему - не чувствовало. Ни "по-настоящему", ни "по-ненастоящему", никак. И потому эти условия, заданные борьбой (а) и (б) с победой последних воспринимались (в) уже как нормальное литературное пространство.

5. Но тем, кто значился в качестве (в) пришлось со временем разделиться на две группы. Группа (в1) утверждала, что стихи высокохудожественны постольку, поскольку в них вообще нет пафоса. Никакого. Чем "бесстрастнее", тем лучше, тем филологичнее, а те, кто этого не понимает - дураки. Группа (в1) начала активно порождать тексты, которые простая публика, которой далеко до этих нюансов, могла бы охарактеризовать как "одинаковые меж собой", как "никакие". Но появилась еще и группа (в2), которая понимала, что чего-то не достает, но чего именно - не понимала, ибо условия, заданные победой (б) воспринимались как безусловные. Даже классика прочитывалась под углом либо соответствия взглядам (б), либо как то, что недостойно называться поэзией вообще. И потому группа (в2), которая, вероятно, была чуть моложе группы (в1) сделала открытие - в стихах должна быть страсть.

6. Но, поскольку условия, заданные (б) оставались беспрекословными, то группа (в2) стала понимать под страстью то, что можно было бы назвать страстью, при этом сохраняя предельные условия бесстрастности. Например, страсть того, как кто-то утром почесал пятку и ему стало щекотно и он подумал... Получалось это менее художественно, чем у (в1), если верить заверениям самих (в1), поскольку по условиям, заданным (б) стихи страстные нехудожественны. И поэтому (в2) в итоге поднаторели в пестовании таких страстей, которые были понятны даже (в1), поскольку (в1) их тоже испытывали - поскольку соблюдались условия бесстрастности. Для "обычной" публики, кстати, между (в1) и (в2) никакой разницы как не было, так и нет. Однако между ними самими существует некий спор по поводу никчемных страстей: никчемная страсть - это отсутствие страсти, или же ее наличие. Здесь можно провозгласить (в рамках исследования современной поэзии), что она либо выродилась (и тогда она - непоэзия par excellence), либо свидетельствует о никчемности эпохи (и тогда она, как и прежде, выполняет некую "миссию" поэзии). Что тут же не премянули заявить различные критики, и у каждой из групп (в1) и (в2) появились свои сторонники в среде критиков, благодаря чему институциализация и легитимация двух групп (в) удачно завершилась.

7. Но вопрос со страстью не был решен. Пока не появилась группа следующего поколения (Икс), которую нельзя пока назвать ни (г), ни (д), ни (е). Об этой группе известно лишь то, что ее всячески (в1) и (в2) воспринимает как в общем-то своих, но каких-то то ли "недогоняющих", то ли "неумелых". И смотрят на них с некоторым покровительственным отношением, не лишенным иронии. И, как становится понятно, группа (в) самим способом такого взгляда принимает на себя функцию носителя некоего пафоса, который весьма далек от (а), так и от (б), поскольку он - никчемен.

8. Группа (Икс) начинает действовать - и в деле пафоса никчемность будет преодолена. Как, если (а), (б) и (в) для этой группы (Икс) - все опорочены "никакойностью" и "никчемностью", которую им явили (в1) и (в2)? Критиков (Икс) не читает, ибо все критики от лукавого, т.е. от (в1) и от (в2). Следует преодоление положения о том, что быть пафосным и быть литературным одновременно нельзя.

Сегодня на лекции, когда речь зашла о гильотине и французской революции, пришлось предположить, что было бы, если бы ее изобрели в России. Помнится, что это для французов был самый экономный и самый гуманный вид казни (будто ветерок пролетает над головой). При этом трудно спросить у ее создателя собственные впечатления. Так вот, в России, кажется, гильотина была бы с тупым и ржавым ножом, который, будучи отпущен, со скрипом падал бы на шею, и, будучи тупым, долго бы от нее отпрыгивал. Возникал бы эффект "зажевывания" шеи - наподобие того, как мой советский магнитофон "Комета" (один из лучших) в свое время "зажевывал" кассеты отечественного же производства. То же было бы и с шеями отечественного производства на нашей гильотине. Только сделанного уже не склеишь лаком для ногтей.

Мое интервью, взятое Алексеем Нилоговым (alexnilogov) еще до выхода (а фактически - во время выхода "Искусства бытия"):
http://topos.ru/article/6883

И еще:

жаль,
что умер
Пятигорский

Его последние работы могли бы помочь мне не оправдываться за "несловарное" использование слова "политика" в необычном (sic!) аристотелевском значении.

Фарфоровая кукла, стеклянные глазки отбитые
сквозь отверстия окон души душные волосы внутрь ея распластались
ничем даже не пахнет и краска уже выдохлась вся.
Эта кукла уже не моя.
Члена ей не надо уже. Ни одного. Никакого. Ничьего.
Все уже для нее в этой части закончено.
Ее ватные пухлые, некрасивые толстые уже совсем с не накрашенными ручки
претендуют отныне на то, брать ртом не там, не то, не тех.
Некуда от губ ее нежеланных не во что боле одеться.
Губами берет себе в рот она сердце.
и старается, чтобы любимый, коего она даже в имя не знает
и по лицу не кличет кончил этим своим
- а куда же ему со своим этим деться – кончил своим этим сердцем.
Ритмом человечьи понятным сопротивляется мертвецов вспоминает
выдох вдох вышел сдох схоронили уже позабыли не хочет кончать
жить.
Кукла очень старается, не хочет неумехой казаться
делает вид бывалой сердешной минетчицы
до этого мол только и делала, что ртом и именно сердцам тех,
коих по имени даже не видала и в лицо не звала и с ними кончала кончала кончала
с другими после начать чтоб сначала
не верит старательно бедный проказник чуя, что кончит сейчас не по-детски
так как ни разу доселе ни с кем и в последний кукла фарфоровая стеклянные глазки
отбитые
станет его наследней
кто же еще как не она?
назавтра ее божества они же подруги у которых не то что глаза
уже даже руки
отбиты
Берет губами своими сердце Эта кукла уже ничья.
Начинала с того, что сама была она. Хотела быть сама и стала сама.
Не своя.

Будучи не в силах найти место для ночного свидания, мы с ней забрались в подвал её собственного дома, где она, вот уже несколько лет, проживала вместе со своим мужем и дочерью. Затея, что и говорить, рискованная, однако мы не в силах были избежать искушения насладиться редким случаем – я проникнуть в неё, она – принять меня. Однако, первое время мы даже не шевелились, потому что то, что она называла подвалом, оказалось довольно низким подземным этажом, отгороженным от места, где находился её муж, всего-навсего двумя рядами досок с пустотой внутри. И мы затихли как мыши, ожидая, по-ка муж уйдет спать – чтобы насладиться друг другом.
Кстати, о мышах. Действительно, несколько раз от нашей неминуе-мой возни – например, когда мы меняли своё положение, поскольку все конечности от неподвижности и напряжения (особенно у меня – ведь это как-то щекотливо – быть тут) затекали, и когда мы шевелились, то муж на первых порах всерьёз прислушивался и даже звал кошку, чтобы ткнуть её усатой мордой в пол. Но животное никак не реагировало, ибо прекрасно чуяло, не в пример хозяину, под полом присутствие не серых хвостатых тварей, но собственной хозяйки-кормилицы и ещё одного мужчины.
Муж моей довольно случайной подруги ходил по комнате, поскрипывая первым слоем досок над нами, вероятно волнуясь вследствие пропажи своей жены. Затем он сделал звонок ей на работу, убедился, что её там нет. Затем полистал газету. Сделал звонок своей матери, попросив о том, чтобы их дочь ещё на пару дней задержалась у бабушки. Что и говорить, моя подруга, сидя рядом со мной в полосах света, очень напряженно вслушивалась в происходящее, ибо таким своего мужа она никогда еще не видела – мужа в одиночестве. В то время как я элементарно опасался быть здесь с нею застигнутым, мне не нужны были лишние неприятности, меня интересовала только временная, как можно более скорая, близость с этой женщиной. Это во-первых. И, конечно же, во-вторых, её мужа я не знал не только та-ким, в одиночестве, но и вообще никогда в глаза его не видел, и не слышал звуков его шагов или голоса – ибо нужды в таком знании у меня как-то не возникало, да я и вообще сомневаюсь в том, что, не окажись я в этом странном месте, я бы когда-нибудь эту нужду ощутил.
Спустя ещё какое-то время он погасил свет, выйдя из комнаты. Куда он пошёл, мы не ведали, поскольку наша часть подвала, надо сказать, самая из всех остальных просторная, располагалась лишь под гостиной. В доме воцарилась мрачная тишина.
Она мне шепнула, что муж отправился спать, ведь он всегда ложится спать в это время и даже раньше, просто теперь он немного переволновался. И в голосе её слышались нотки гордости за её мужа. Восприняв это как приглашение к главному действию, я начал раздевать её, и, что хорошо было в этом месте, она не кокетничала и не сопротивлялась, а деловито посапывая, помогала мне, стягивая блузку через голову, отчего царапнула несколько раз о доски над нашею головой своими длинными ногтями.
Но, когда мы оба были уже раздеты, в комнате снова зажегся свет, и в неё вошел муж. И не один, а с дамой, из чего легко было сделать вывод о том, что он ходил не спать, но за этой женщиной. Видимо, она живёт где-то неподалеку.
Они некоторое время разговаривали, и как-то странно, тихо, почти шептались, хотя бояться им было некого, но было ясно, что они знакомы давно, и им не нужно выжидать того мига, когда их озарит, что нужно мужчине и женщине, когда они остаются наедине.
Но, теперь, когда они ушли спать, дверь в спальню осталась открытой. И через некоторое время мы услышали более чем того хотелось бы и куда более того, чем это было прилично, стоны подруги её мужа и даже переходящие во вскрикивания возгласы самого мужа.
Я, конечно, представлял себе, что моя подруга, сидя со мной в подвале собственного дома, убежденная в честности своего мужа, сейчас должна быть немного огорчена. Но в действительности она оказалась полностью подавленной. Не найдя ничего лучшего, более того, считая обстановку весьма даже располагающей, я уложил её в её полуобморочном состоянии на пол подвала и принялся делать то же, что делал в это же время выше нас её муж.
Её лицо частично было освещено световыми полосами, проникающими на нас от лампы в её собственной гостиной, падавшими сквозь щели пола, но и этого было достаточно для того, чтобы я увидел: она плачет.
Мне ничего не оставалось делать, как довершить начатое, осторожно выбраться из подвала и, вероятно навсегда, покинуть её. В тот раз я ей не сказал, что причина всего, что её так расстроило, кроется не в том, что она стала плохой, а муж был хорошим, или наоборот, или ещё как-то. Этого бы никогда не случилось, если бы она никуда не выходила из дома, ни в магазин, ни на работу, и если бы он тоже никуда не уходил из дома, от неё, вообще никуда. Но мы живём так, что это беспрестанное присутствие невозможно, а потому всё происходящее происходит так. И будет так происходить. И самое невыносимое, что она тогда испытала, заключалось не в тех мгновениях, когда её муж спал с какой-то своей, возможно, даже – её под-ругой, но в том кратком, довольно-таки, времени, прошедшем с того момента, когда её муж позвонил своей матери и до того момента, по-ка он не вышел за другой женщиной. Она бы могла оправдать его присутствие с кем угодно, если бы, скажем, вернулась домой раньше положенного и застала их вместе. Но простить ему то, что он решил позвать эту женщину сам, пользуясь ее отсутствием, принял это решение и тут же осуществил его, она не могла. Она не могла простить ему то, что её муж, которому она жена, есть тогда, когда её, единственной, кто могла бы удостоверить его присутствие, рядом с нею нет. Она увидела воочию своё беспрестанное отсутствие в той жизни, которую считала такой родной, несмотря на то, что сама могла ему изменить – ведь и муж, когда мы с ней встретились накануне вече-ром, и решились на этот отчаянный шаг, будучи не в силах найти место для ночного свидания, ведь и муж её в этот момент беспрестанно отсутствовал.
Видимо, поэтому я так и не узнал, кто её муж. Я не узнал, я так и не услышал звуков его шагов и тембра его голоса. Впрочем, как и она сама. Я ей не сказал этого, потому что в этом подвале мне было как-то не по себе, хотя я и урвал свою долю наслаждения.

если ты она не она ты ко мне придешь не придешь
и если мы с тобой заснём не заснём то непременно вместе
в том самом где небо цвета коры шершавого ржавого цвета
и тысячами насекомых существ рассыпает свои дары
оставляя прорехи рассвета
кора цвета мха земля отсутствует насекомые падают в бездну
ударяясь о негой измученное тело
когда я увидел не увидел тебя не оказалось у меня сердца
о чем приходится непрестанно говорить что не совсем хотелось
и ты мне стала неинтересна

там где была она не она был всегда стоял третий иль первый
своё мне второе оставляя навеки после него быть с тобою и до
быть с тобою не быть
кто-то может не я может бог дающий указы дождю не восстать
чужими устами её не её собою любя нецерковным кентавром меж нами

и под ногами уводит господь свою руку в которой доныне стоял не стоял
забирает не упавших в бездну насекомых они о меня ударяясь
ложились в ладонь бога
они ныне – отче, ох отче! – они эти гады спаслись
чувствую ветер в лицо голосом господа: “И зачем тебе всё это нужно?”
мерцают звезды через дупло коры насекомые ночами не опадают
так содеял господь это небо держатся лапами за пустой звездный блин дыры
пожирая в своем беспробудстве мохнатую кору неба
нажираясь надеждой в ладонь его пасть шуршат корявые челюсти гадов
спастись мне спастись не спастись мне спастись
на ветру шумят листья чуть говоря на коре небес растут ветви
а на этих ветвях есть листья растущие пасть на небо покуда исчезла земля
но это всё если ты была бы она
не она

[Бывают такие тексты, которые пишутся легко и особенно им внимания не уделяешь, поскольку недостойны они того. Но, с другой стороны, сейчас столько дерьма вокруг пишут и вся разница только в том, кто окажется наглее - один напишет кучу такого в уме, но ему не придет в голову это записывать, а другие записывают, книги издают и даже читают публично. Почему бы тогда и нет?]

быть Шекспиром Гамлета
быть Гамлетом Шекспира
быть Гамлетом и быть Шекспиром
быть Гамлетом не быть Шекспиром
быть Шекспиром не быть Гамлетом
быть Гамлетом не быть
быть Шекспиром не быть
быть или не быть
быть и не быть
быть не быть
быть не
быть
Шекспиром
Гамлетом
или
и
не
Гамлета не было
Шекспира не было

быть тварью Бога
быть Богом твари
быть Богом и быть тварью
быть Богом не быть тварью
быть тварью не быть Богом
быть Богом не быть
быть или не быть
быть и не быть
быть не быть
быть не
быть
Богом
тварью
или
и
не
Бога не было
твари не было

доказательство бытия Божия Стивеном
Стивен доказательства бытия Божия
быть Стивеном и доказывать бытие Божие
доказывать бытие Божие не быть Стивеном
быть Стивеном не доказывая бытия Божия
быть доказанным Богом в отсутствии Стивена
доказать бытие Бога убить
доказывать или быть
доказывать и не быть
быть и не доказывать
быть не
или
и
не
бытие Божие не доказать
Стивена не существует

Шекспир и Бог
Шекспир не Бог
Бог не Шекспир
Шекспир или Бог
Шекспир
не Бог
Стивен

1. Кафка говорит: "Вороны утверждают, что одна-единственная ворона способна уничтожить небо. Это не подлежит сомнению, но не может служить доводом против неба, ибо небо-то как раз и означает невозможность ворон".
Когда у нас утром и, далее. в течение дня, начинается колокольный звон, то собаки соседних домов начинают подвывать, и, по мере звона, расходятся в своем вое необычайно. Конечно, вой собак может быть воспринят как некоторый знак, например, как тоска о Боге или хула на небо за свою собачью долю. Но, думается, что в этом подколокольном вое собак столько же истины о Боге, сколько ее и в самом колокольном звоне. Одни хвалят, другие воют, но вряд ли оба эти действия могут сказать о самом Боге более, чем полное молчание.

2. Валери говорит: "Созвучие иногда создает миф. Великие боги рождаются от каламбура, который есть разновидность прелюбодеяния". В полном молчании то, что становится словом, достойно звона и достойно воя. Но никакой гарантии порождения богов.

Упёршись в нравы Эона,
старательно не тороплюсь —
проволкой смятой короны
тяну лабиринтов путь;
на ней украшенья для боли
тем, кто ее пресечёт:
жертвы безгласны доколе
все призраки наперечёт.
Ждать и смотреть. Жди и смотри:
раскрылся цветок желтолилый;
в период срыванья плодов немоты
вступают слова в свою силу.
Неверие в знаки. Неверие – знак
для всех королей лабиринта,
железом тянущих ждущих во мрак
когда всё для света закрыто.
Не торопиться, что значит – не знать
какой призрак выльется в плоть;
проволку болей короной держать,
чтоб взгляд Минотавра бороть,
чуть-чуть и сорваться в болото из лжей,
упёршись в Эона нравы.
Безглазые призраки жертвенных дней,
король лабиринта сегодня сказал,
что он – не король
и что
весь лабиринт
отравлен.

В связи с тем, что у меня 30-го июля, в четверг, будет день рождения, приглашаю всех, кто в силах, на это мероприятие. Состоится все это на даче за г.Энгельсом (и есть вероятность того, что некоторые зачахнут еще по дороге).
Программа мероприятия следующая. Во-первых, все зависит от того обстоятельства, кто именно соберется. С собой будет надобно привезти алкоголь (желательно красное вино - сколько нужно для себя + немного для именниника) и открытку с поздравлениями и какое-нибудь кино. Возможно, какую-нибудь еду (для себя же опять, см.выше), и две пачки сигарет (если гость не курит - одну).

Планируется суперунылое мероприятие, в котором, в зависимости от гостей, может быть:
1. чтение вслух и частичная постановка (на месте) последнего эпоса Эллады - сочинения Нонна Панополитанского "Деяния Диониса";
2. купание в реке, которая является ничем иным, как притоком (!) реки Саратовка (!!), впадающей в Волгу, всем известную (там даже нельзя утонуть :( ).
3. устраивание оргии
4. шашлык (если кто-нибудь привезет немного мяса или ничего не подозревающего друга/подругу)
5. смотрение какого-либо кино (на выбор именниника)
6. помывка в бане (душа нет)
7 написание группового портрета (или, на худой конец: фотографии, тоже написание ;)) всех участников сразу.

Предположительное время приезда - днем 30-го июля, уезда - днем 31-го.
В случае гнусного поведения гостя, а также его попытки оказывать на мозг именниника воздействие, аналогичное половому акту, гость может не уехать и:
- либо быть таки утоплен в притоке, в которой это невозможно;
- либо закопан под яблоней (вживую), где именниник до этого времени закапывал лишь кости рыб и протухшее мясо;
- либо отдан на растерзание другому, такому же агрессивному гостю.

Приглашаются все желающие.
Комментарии оставляю скрытыми. В них же сообщаю - не сразу, правда - о том, как доехать.

Уезжаю на пару дней в Москву. Жаль, что придется пропустить защиту пятикурсниками дипломов.

Прошу внимания всех, находящихся в г. Саратове (приветствуется перепост): на моё имя пришла бандероль с семитомным собранием сочинений Геннадия Айги, вышедшим в этом году в "Гилее". Наложенный платёж 1725 рублей. К сожалению, я не смогу его выкупить. Если в городе есть человек, желающий приобрести это издание, предлагаю ему получить бандероль вместо меня. Мой телефон - в комментариях к этому посту.

Первое в мире собрание сочинений знаменитого поэта подготовлено его женой Галиной Айги и Александром Макаровым-Кротковым (mackrotk). Издание включает более 1000 страниц стихотворных текстов, в шестой том входят эссе, которые уже опубликованы на сайте издательства. В качестве иллюстраций использованы портреты работы Николая Дронникова. Тираж составляет 750 комплектов, из коих 100 в продажу не поступят. Особенность издания в том, что каждый том представляет «нового», «особенного» Айги. К примеру, в одной книге он автор изящных миниатюр, в другой – глубоких и оригинальных эссе. При этом не нарушена хронология текстов!

Подробнее:
mnogodela.livejournal.com 

Рукописи принимаются до 20-го сентября 2009 года по электронной почте на e-mail: info@mydebut.ru или на почтовый адрес: 111141, г. Москва, Зеленый проспект, д.5/12, стр. 2.
Прием работ и предварительный отбор осуществляют эксперты-ридеры.
В начале октября – объявление лонг-листа.
Середина ноября – объявление шорт-листа.
Середина декабря – торжественная церемония объявления и награждения лауреатов премии "Дебют".

Оформление рукописи произвольное, обязательной формы не существует. Главное, не забывайте указывать свои имя и фамилию. Если Вы затрудняетесь определить жанр, не волнуйтесь, предоставьте сделать это нашим экспертам.
Можете подписать произведение псевдонимом, но и в этом случае не забудьте указать паспортныеФИО и адрес.
В объеме рукописи, количестве произведений можете себя не ограничивать. Рекомендуем присылать тексты отдельными файлами. Не объединяйте произведения разных жанров в одном отправлении. Рассказы присылайте по отдельности. Стихи отправляйте подборкой, но, если Вам не трудно, отправляйте по одному в письме.
Вы можете принять участие во всех номинациях конкурса! Ограничений нет.
Расскажите немного о себе: где живете, чем занимаетесь, чем интересуетесь. Нам это интересно.Дополнительная информация поможет нам включить Вас в различные региональные молодежные программы, поэтому, пожалуйста, не забывайте указывать город, где живете. Не забудьте предоставить контактную информацию: телефон, почтовый и электронный адрес.
В конкурсе действуют возрастные ограничения: Вы можете участвовать в "Дебюте" до 25 лет (т.е. пока не исполнится 26-ть!)
Желаем Вам удачи в конкурсе!

Официальный сайт премии:  www.mydebut.ru

e-mail info@mydebut.ru

У Хайдеггера, помнится, была метафора по поводу философа как скромного смотрителя картин в галерее, который должен заботиться лишь о том, чтобы на картины (великих философов прошлого) правильно падал свет, они не портились и вообще "смотрелись", а точнее - давали себя показать (если в русле феноменологии). Позволю себе развить иную и связанную с нынешними реалиями.








К выходу на русском языке "Парменида" Хайдеггера.

Они все ждут, когда умру, чтобы затем мои слова
всем остальным когда-то подтвердили их правоту,
которой я противлюсь, что есть силы.
Ну а пока они стыдливо замолкают, замалчивая так меня,
как будто нем я: символ рыбы.
И этих, будущих, так много, что в каждом из живущих
найдется сила мною оправдаться.
Ну а пока они стыдливо замолкают и вертят головою
будто я безумен.

Сказал Иисус. Апостолы ему внимали, ни слова не промолвив.

Начало:
www.russ.ru/pole/Trebuetsya-YUnger! 

и собственно "Усыпляющий Фашизм" в едином тексте:

www.russ.ru/Mestnyj-vzglyad/Usyplyayuschij-fashizm

 Текст, написанный по поводу полемики, связанной с выходом книги Юнгера «Национали-стическая революция» (http://russ.ru/Temy/Revolyuciya-sprava-v-predelah-tol-ko-akademii). Сначала хотелось написать большую и серьезную работу, но постепенно все ста-ло порождаться в виде каких-то мыслей и фрагментов. Задача – поставить вопрос. Сразу же необходимо отдавать отчет, что текст для формата блога слишком большой.

Прошу прощения за опечатки и технические недосмотры.

Поскольку текст вышел большой, печатаю в двух условных частях.


( Read more... )( Часть первая )( Read more... )

Мисуров

Нанизывает жемчужины слов на нить тишины
любуется во мраке где не светят
довольствуясь тем что будь здесь свет
непременно они засверкают
и потому даже света не надо;
отворачивается от играющих в бисер
при блеске солнца
восхищенных фальшивым блеском —
потому что жемчужины лучше
если даже не светят
никогда

 2 июня 2009 года в 15:00, в клубе «Улица ОГИ» (Петровка, 26, строение 8) состоится пресс-конференция на тему «Новый состав жюри и пассионарная роль Литературной премии «Дебют» сейчас, когда издателям не нужны молодые писатели».
В пресс-конференции принимают участие: ДМИТРИЙ БАК, ИРИНА ЕРМАКОВА, АЛЕКСАНДР ИЛЬИЧЕВСКИЙ, ЗАХАР ПРИЛЕПИН, МИХАИЛ УГАРОВ, АНДРЕЙ СКОЧ (основатель премии «Дебют» и глава Гуманитарного фонда «Поколение»), ОЛЬГА СЛАВНИКОВА (координатор премии), ДМИТРИЙ ЛИПСКЕРОВ (председатель попечительского совета премии), ВИКТОР СЛАВКИН, АЛЕКСАНДР КАБАКОВ, ЕВГЕНИЙ ПОПОВ. 
Кризис поставил вопрос о судьбе премии. Этот вопрос решен в пользу молодой литературы, которой сегодня намного труднее выжить и состояться. Новое поколение пишущих, как показывает опыт «Дебюта», необычайно талантливо. Для многих талантов, особенно живущих в провинции, премия «Дебют» остается единственной возможностью заявить о себе.

Гуманитарный фонд Андрея Скоча «Поколение» полностью сохраняет «несущие конструкции» премии: эксклюзивный гонорар лауреатам (200000 рублей), издательскую программу, мастер-классы. Экономия пойдет за счет внешней, «парадной» стороны проекта. В 2009 году мероприятия «Дебюта» будут более скромными.

Конкурс на соискание литературной премии «Дебют» проводится по следующим номинациям: «Крупная проза», «Малая проза», «Поэзия», «Драматургия», «Эссеистика».

Структура премиального цикла 2009 года:
3 июня – 20 сентября – прием работ и предварительный отбор;
Начало октября – объявление лонг-листа, начало работы жюри;
Середина ноября – объявление шорт-листа;
Середина декабря – Торжественная церемония объявления и награждения лауреатов.

Аккредитация: info@mydebut.ru www.mydebut.ru 
контактный телефон 8 916 383 7975